Старик молча лежит на земле с закрытым в темноте лицом.
Недалеко возле повозки на шоссе стройно белеет в темноте девичья фигура. И девичий голос:
— Та лышечко мое, та серденько, та отдай же! Нельзя ж так…
Бабы смутно белеют вокруг повозки, в несколько голосов:
— Та отдай же, треба похорониты андельскую душку. Господь его приме…
Молча стояли мужики.
А бабы:
— Сиськи набрякли, не удавишь.
Суют руки и пробуют выпятившиеся, не поддающиеся под пальцами груди. Простоволосая голова с блестящими в темноте, как у кошки, глазами наклоняется над выпукло белеющей из разорванной рубахи грудью, и привычные пальцы, перехватив сосок, нежно вкладывают в неподвижно открытый холодный ротик.
— Як каменная.