Лицо старика снова сделалось угрюмым.
— Куда от родного места пойдешь, — негромко проговорил он, — Вся жизнь здесь прожита.
Глаза его хмуро смотрели мимо нас на широкую пойму реки, затопленную половодьем, на покрытые желтоватым пухом шапки ветел, стоявших по пояс в воде, на степной простор полей за многоэтажными домами Сталинского промышленного района на левом берегу. Влажный ветер шевелил пряди его седых волос, сбившихся на лоб.
— Домишко этот еще мой отец строил, — говорил старик, будто жалуясь нам на свою потерю. — Справный был домик, аккуратный. Три комнаты и кухня, галерея под стеклом…
Он помолчал и вдруг сказал упрямо, с неожиданной силой:
— Не будет того, чтобы поганый фашист меня отсюда с корнем выковырял…
— Значит, опять здесь будете строиться?
— Значит, будем. А ты не плачь, — покосился он на невестку, — была бы кость цела, мясо нарастет.
Женщина, ничего не сказав, отошла к сохнущему белью.
Старик засопел и снова полез в карман за махоркой.