Публика в церкви переглядывалась в недоумении. Произошло общее замешательство. Одни из певчих начинали «Многая лета», в то время как другие заканчивали «Вечную память».
Только через несколько дней немногодумный иеродиакон понял, что на него снизошел в этот момент дар пророчества; пока же пришлось ему достаточно претерпеть за этот так некстати свалившийся на его голову дар от разъяренного митрополита.
Пятнадцатого февраля утром Николай начал отхаркивать кровь. Это его испугало.
— Не каверны ли открылись у меня в легких? — спросил он у Мандта.
Тот слушал его, но сосредоточенно молчал.
— Что же сказала тебе твоя трубка?.. Каверны? — упавшим голосом повторил Николай.
— Нет, ваше величество, это — не каверны… Это несколько хуже, чем каверны, — решился, наконец, ответить Мандт.
— Еще хуже?.. Что же может быть хуже этой гадости?
— Хуже каверн — паралич легких, ваше величество.
— А он… уже есть? — тихо спросил Николай.