Иван Ильич, когда Оля подала ему осколок, горестно покачал головой и сказал:
— Ну, значит, конец… Конец, и надо… надо нам всем… отправляться!..
Осколок же он, как привычный к орудиям моряк, положил на уцелевший пока стол, обвел карандашом его выпуклость, потом приказал Оле привязать к карандашу нитку и этим простым прибором вычертил окружность снаряда.
После этого он сказал Оле:
— Вот какими, а, вот какими начали по нас лупить!.. Пятипудовыми!.. Я так и думал… это… это — пятипудовый голубчик!
Осколок был тяжелый, — Оля едва подняла его с полу. «Пятипудовый» был в ее представлении только мешок муки; снаряд, величиной с мешок муки, показался ей очень огромен, а дом их стал казаться вдруг тоненьким, маленьким, чуть не карточным, и она согласилась с отцом:
— Значит, совсем уходить нам надо.
Уходить на время, хотя бы и на две недели, это уж стало для нее привычным, но уйти совсем — это в первый раз почувствовала она, как явную необходимость.
Арсентий, — другой военный человек в доме, — увидя дыру в стене, изувеченную мебель и рассыпанные по полу книги, которых никто не подбирал, решил спокойно:
— Добирается до нас! Стало быть, крышка… Пожили, и будет.