Мост был в это время забит одессцами третьего батальона, шедшего на поддержку четвертому, поэтому унтер-офицер, только что перешедший вброд речку, поднял, как мог, выше полковника и вторично пошел с ним вброд на только что оставленный берег, к перевязочному пункту.
Когда старший врач перевязочного пункта хотел отрезать ногу Скюдери, тот, бывший в полном сознании, сказал ему:
— Я вижу, что вы хороший человек. Возьмите мои часы на память обо мне, но ногу мою оставьте уже умирать вместе со мною: я ведь чувствую, что уже умираю, — холодеют пальцы.
Однако, умирая, он беспокоился все время только о своем полку. На перевязочный пункт приходило много раненых его солдат и офицеров, и носильщики приносили много других с тяжелыми ранениями.
— Боже мой! — сокрушался он. — Пропал полк!.. Расстреляли полк!..
Чего же другого было можно и ждать от этой затеи?
— Потери большие, но полк существует еще, — утешали его раненые офицеры. — Полк выведен из боя, — теперь азовцы пошли вперед.
— А знамя, знамя цело? — тревожно спрашивал Скюдери и смотрел пытливо.
— Полковое знамя при полку как было, так и остается, — отвечали ему.
— Ну, слава богу, теперь я умру спокойно: Одесский полк не выбросят, значит, из русской армии!