– Постарайся достать кого-нибудь въ домъ я не хочу оставаться одна… – сказала, наконецъ, однажды Керемесъ, прижимаясь къ мужу.
– Такъ, значитъ?.. Гдѣ же ты его встрѣтила? Несчастье! – крикнулъ Хабджій голосомъ, въ которомъ звучало сдержанное бѣшенство и слышались слезы. Онъ приподнялся на постели и, грубо отталкивая протянутыя къ нему голыя руки жены, кричалъ:
– Говори, говори, собака!
– Да нѣтъ же!.. нѣтъ!.. только я боюсь. Прямо такъ! боюсь! – шептала якутка, подавляя рыданія и закрывая рукой мужу ротъ.
––––
На слѣдующій день подъ вечеръ въ юртѣ Хабджія появился новый жилецъ – слѣпая Упача. Она умѣла только мять кожи да разсказывать длинныя, хотя и правдивыя, однако, никѣмъ не слушаемыя исторіи.
Болѣе никто не соглашался жить въ томъ домѣ, гдѣ пребывалъ „хайлакъ“. Впрочемъ, одинъ молодой парень – „Петюръ“ – самъ напрашивался, но его Хабджій не хотѣлъ брать.
Упачу напоили, накормили и устроили ей мѣсто на одной изъ стоящихъ вдоль стѣнъ лавокъ; на слѣдующій день утромъ она уже сидѣла съ кожей въ рукахъ и, не обращая вниманія на разговоры жильцовъ юрты, ни на ихъ отсутствіе, продолжала свой нескончаемый разсказъ. Впрочемъ, у нея теперь почти всегда бывали слушатели, такъ какъ Керемесъ, принеся изъ клѣти отложенную на зиму работу, какія-то кобыльи и оленьи кожи, засѣла около Упачи и отлучалась только на очень непродолжительное время, чтобы выдоить коровъ или приготовить ужинъ.
Костя тоже не ходилъ въ лѣсъ. Молчаливый и злой, по цѣлымъ днямъ валялся онъ на лавкѣ.
Наконецъ самъ хозяинъ, бросивъ работу, заглядывалъ иногда въ юрту. Одна только Керемесъ развлекала и побуждала старую нищенку къ разсказамъ своими частыми, веселыми восклицаніями, выражавшими то живой интересъ, то другія – соотвѣтствующія разсказу, чувства. Всѣ остальные молчали.