Но Хабджію вдругъ стало невыразимо жалко жены, и, не допивъ чаю, онъ схватилъ шапку и выбѣжалъ изъ юрты.
– Иди! иди! къ князю… жаловаться… – подтрунивалъ Костя, – да свидѣтелей! свидѣтелей не забудь прихватить… свидѣтелей!..
Хабджій, дѣйствительно, пошелъ къ князю. Голодный, оборванный, избитый, онъ Богъ знаетъ какъ долго тащился къ нему, несмотря на то, что разстояніе было всего въ нѣсколько верстъ.
Мать, жена и сестра князя просто ахнули, когда онъ пришелъ въ избу. Онѣ не узнали его: до такой степени былъ онъ измѣненъ страданіемъ. Самого князя не было дома. Онъ еще наканунѣ поѣхалъ съ работникомъ за найденной имъ вблизи мамонтовой костью.
– Должно быть, сегодня вернется. Пусть подождетъ. Но что у него за дѣло, и что это у него на лицѣ? – спрашивали, окруживъ его, женщины.
Якутъ говорилъ что-то непонятное, но обласканный и накормленный, онъ излилъ передъ ними свою душу.
Онъ разсказалъ имъ все, что случилось ночью, промолчалъ только о причинѣ и окончаніи этой сцены. Глотая слезы, онъ показывалъ имъ синяки и ссадины на своемъ тѣлѣ.
Женщины посмотрѣли другъ на друга и поняли все. Онѣ проклинали хайлака и выражали сочувствіе, кивая головами и восклицая:
– Всѣ такіе, эти пришельцы съ юга! и на кой чортъ ихъ сюда присылаютъ. За что насъ наказываютъ? За что? За какіе грѣхи? Пусть бы ужъ сидѣли тамъ, гдѣ разбойничали.
– Законъ! Такой ужъ законъ! – грустно промолвила старая, чуть не столѣтняя, ихъ мать, – законъ!