– Помоюсь, а то умру отъ одного запаха!
Она положила кусокъ льда въ котелокъ, растаяла его и умылась. Затѣмъ она принялась безпокойно блуждать по юртѣ въ поискахъ пищи. Ребенокъ ея жалобно пищалъ. Она, между тѣмъ, осмотрѣла по пути платье Анки и взяла, что было получше. Затѣмъ она перебрала лохмотья Теченія и присвоила себѣ его ножъ. Около Грегоре́я она остановилась въ раздумьи, но не тронула его. Наконецъ, она вернулась къ огню, который совершенно почти выгоралъ и слабо мерцалъ. Дитя все плакало. Мѣрное, сдавленное дыханіе спящихъ производило впечатлѣніе отдаленнаго хода мимо идущихъ людей. На мгновеніе Мергень почудилось, что, дѣйствительно, гдѣ-то далеко мимо нихъ пробирается таборъ пастуховъ. Она открыла двери и прислушалась. Вдали виднѣлись все тѣ же непорочно бѣлые снѣга, облитые луннымъ свѣтомъ, надъ ними рѣяли тишина и сумракъ ночи, а у ногъ Мергень – сейчасъ же за порогомъ – лежалъ жалко свернувшійся трупъ Салбана. Мергень вернулась въ избу и растопила большой огонь. Образъ далекихъ юртъ, гдѣ спятъ счастливые сытые люди въ теплѣ и въ чистотѣ, гдѣ пахнетъ жизнью и здоровьемъ, преслѣдовалъ ее неотступно.
– Пойду! – прошептала она. – Пойду!.. Пусть убьютъ!..
Она сорвала со спящаго Грегоре́я заячій кафтанъ Анки, схватила лисью шапку послѣдней, подвѣшенную на гвоздѣ въ изголовьи. Грегоре́й проснулся и поднялъ голову. Взоры ихъ встрѣтились.
– Тебѣ чего? – спросилъ мужчина глухимъ голосомъ:
– Чего?… Жизни… Любви твоей, глупый мужиченко! – разсмѣялась женщина.
Она подвязала ножъ у пояса, взяла въ руки дорожный посохъ и вышла. Двери гулко хлопнули за ней. Огонь, вздутый сквознякомъ, выбросилъ изъ камина искры пламя и клубы дыма въ юрту.
– Ушла? – спросила Анка. – И я бы пошла, да силъ нѣту!
– Платье твое унесла, проклятая – замѣтилъ Грегоре́й. – Слушай, Анка, не взять ли къ намъ дитя… слышишь, какъ плачетъ, еще замерзнетъ…
– Не встану, не смогу… силъ нѣтъ!..