– Случилось! – отрѣзалъ рѣшительно Теченіе, и жадно протянулъ ложку къ кислому молоку. – Скотина у васъ есть, и совсѣмъ другой теперь разговоръ… Много даетъ она молока?.. Вотъ видите, можетъ быть и лучше, что я исчезъ. Безъ этого, кто знаетъ, получили ли бы вы корову…
– Мергень знаетъ, что мы со скотомъ? – спросила Анка.
– И Мергень знаетъ. Мы давно видѣли ее съ того берега. Теперь Мергень лежитъ пробита… Недѣлю тому назадъ вернулась прострѣлена и сейчасъ легла… Кровью сильно истекла въ пути…
– Пробита, говоришь? – переспросили всѣ.
– Ну, да! Должно быть, помретъ. А хотѣла уже исправиться…
– Скажи, Теченіе, что ты надумалъ намъ лодку и сѣти отдать… Правда?.. – сказалъ вскользь Грегоре́й.
– Зачѣмъ непремѣнно я? Конечно, я ее отвезъ руками, но она сама надумала: „Теченіе, – говоритъ, – у насъ двѣ лодки, одна безъ употребленія стоитъ и сѣтей у насъ, слава Богу, много, отвези имъ… у нихъ ничего нѣтъ…“
– Пусть бы лучше не отсылала! Пусть бы лучше о насъ она совсѣмъ забыла… – воскликнула порывисто Анка.
– Не говори, помретъ она, кровью она истекла… Пусть Богъ проститъ ей всякія прегрѣшенія… – причиталъ жалобно Теченіе. – У васъ теперь хорошо, весело, а у насъ грустно. Дай-ка, Грегоре́й, косу, попробую, не забылъ ли я?!
Онъ прогостилъ у нихъ до вечера, и осмотрѣлъ внимательно Лысанку и сдѣлалъ на ея счетъ нѣсколько дѣльныхъ замѣчаній. Онъ погладилъ Быса, приласкалъ Бытерхай и подарилъ ей гостинца – великолѣпную вяленую „юкалу“. Анка, съ своей стороны, налила ему въ берестяной „турсучекъ“ немного молока.