— Это ты напрасно сказалъ, что я проклинаю звѣзду свою, замѣтилъ Донъ-Кихотъ. Напротивъ, я благословляю и не перестану благословлять ее до конца дней моихъ, потому что она сдѣлала меня достойнымъ любви такой высокой дамы, какъ Дульцинея Тобозская.
— Ужъ именно высокой, замѣтилъ Санчо; я полагаю, она вершка на три выше меня.
— Ты почему это знаешь, развѣ ты мѣрялся съ ней? спросилъ Донъ-Кихотъ.
— Вотъ какъ я мѣрялся, отвѣчалъ Санчо; помогая ей взвалить на осла куль муки, я очень близко подошелъ къ ней, и тогда увидѣлъ, что она цѣлой головой выше меня.
— Не правда-ли, высокій ростъ ея, сказалъ Донъ-Кихотъ, гармонируетъ какъ нельзя болѣе съ высокими достоинствами ума и возвышенной прелестью ея манеръ. Но вотъ, Санчо, отчего ты не можешь отпереться; — когда ты приблизился къ ней, не повѣяло ли на тебя восхитительнѣйшими ароматами, не благоухало ли все вокругъ нея, какъ въ магазинѣ самаго изысканнаго парфюмера?
— Никакихъ запаховъ я не слышалъ отъ нее, кромѣ одного, отвѣтилъ Санчо, происходившаго, вѣрно, оттого, что работая, она страхъ какъ потѣла.
— У тебя вѣрно былъ насморкъ — сказалъ рыцарь, или ты слышалъ свой собственный запахъ, потому что я, кажется, знаю, какъ благоухаетъ эта роза между шипами, эта садовая лилія, эта разжиженная амбра.
— Пожалуй, что свой собственный слышалъ я, продолжалъ Санчо; я точно, въ частую, слышу отъ себя такой-же самый запахъ, какой, показалось мнѣ, слышалъ я отъ вашей дамы Дульцинеи, и ничего тутъ мудренаго нѣтъ; если и слышалъ, потому что одинъ чортъ, говорятъ похожъ на другого.
— Но, спрашивалъ Донъ-Кихотъ, провѣявши и отправивши на мельницу рожь, что сдѣлала она, прочитавъ мое письмо?
— Письма вашего она вовсе не читала, отвѣтилъ Санчо, оттого, что не знаетъ она, какъ сказала мнѣ, ни читать, ни писать, а разорвала его на мелкіе кусочки, боясь, какъ-бы кто не прочиталъ и не разгласилъ-бы ея секретовъ. О любви къ ней вашей милости и вашихъ непомѣрныхъ страданіямъ довольно узнала она изъ моихъ разсказовъ и велѣла мнѣ передать, что она цалуетъ ваши руки, и что ей желательнѣе видѣть васъ, чѣмъ получать отъ васъ письма, потому она и приказываетъ вамъ сейчасъ-же выбраться изъ этого хворостнику и отправиться въ Тобозо. Ей, я вамъ доложу, смерть какъ хочется видѣть васъ; а ужь какъ она хохотала, когда я сказалъ ей, что ваша милость называетесь рыцаремъ печальнаго образа, просто животъ надрывала. Спросилъ я ее также, представлялся-ли ей бискаецъ и узналъ, что представлялся, и что это очень вѣжливый и милый господинъ. Спросилъ ее и насчетъ каторжниковъ, но оказалось, что изъ этихъ господъ никто не представлялся.