Томительной борьбѣ я нахожу
Всегда глухимъ къ моимъ моленьямъ небо
И Хлорисъ равнодушной къ нимъ.
Стихи понравились Камиллѣ, а еще болѣе самому Ансельму. Онъ расхвалилъ ихъ и замѣтилъ, что Хлорисъ эта должна быть ужь слишкомъ сурова, если ея не въ состояніи тронуть слова, такъ глубоко и искренно выливавшіяся изъ души.
— О, тамъ по вашему, все, что ни пишутъ влюбленные поэты, все это сущая правда? — воскликнула Камилла.
— Правда, потому что, въ этомъ случаѣ, прервалъ Лотаръ, они говорятъ не какъ поэты, а какъ влюбленные, у которыхъ на душѣ и языкѣ одна правда.
— Въ этомъ никто не сомнѣвается, замѣтилъ Ансельмъ, старавшійся стать истолкователемъ мыслей Лотара передъ Камиллой, не обращавшей теперь ни малѣйшаго вниманія на мужа, видя и слыша только любовника. Зная очень хорошо, что всѣ эти похвалы и стихи принадлежатъ ей одной, что мнимая Хлорисъ — это она сама — Камилла спросила у Лотара, не помнитъ ли онъ еще какихъ-нибудь стиховъ въ этомъ родѣ.
— Помню, отвѣчалъ Лотаръ, но они кажется не такъ хороши какъ прежніе. Впрочемъ, можете сами судить; вотъ они:
Я гибну, но отверженный тобой,
У ногъ твоихъ умру скорѣй, чѣмъ стану