Ансельмъ, — никто въ этомъ не сомнѣвается, — съ чрезвычайнымъ вниманіемъ слѣдилъ за развитіемъ трагедіи, изображавшей смерть его чести; трагедіи, въ которой актеры разыграли свои роли такъ натурально, какъ будто они дѣйствительно преобразились на время въ представляемыхъ ими лицъ. Съ страстнымъ нетерпѣніемъ ожидалъ онъ наступленія ночи, подъ покровомъ которой онъ могъ бы покинуть, наконецъ, свою засаду и отправиться въ своему неоцѣненному другу, чтобы поздравить его, да за одно и себя, съ находкой дорогаго клада; открытаго при испытаніи Камиллы. Ему доставили, однако, возможность уйти изъ дому раньше чѣмъ онъ ожидалъ, и Ансельмъ, воспользовавшись счастливымъ случаемъ, побѣжалъ къ Лотару. Трудно передать, какъ горячо обнялъ онъ обманувшаго его друга, какими похвалами осыпалъ жену свою, какъ превозносилъ свое счастіе. Но Лотаръ чувствовалъ себя не въ силахъ радоваться съ Ансельмомъ; его мучила совѣсть, напоминая ему объ обманѣ, который дѣлалъ счастливымъ его друга; о томъ осворбленіи, которое онъ нанесъ ему. Ансельмъ видѣлъ, что не съ особенною радостію принимаетъ его Лотаръ, но приписывалъ это безпокойству о здоровьи раненой Камиллы, такъ какъ Лотаръ былъ главнымъ виновникомъ ея страданій. Обманутый мужъ старался успокоить своего друга за счетъ здоровья Камиллы, увѣряя, что рана ея, вѣроятно, пустячная, если она нашла возможнымъ, по совѣту горничной, скрыть эту царапину отъ Ансельма. Пожалуйста, не безпокойся объ этомъ, продолжалъ онъ, и возрадуйся вмѣстѣ со мной; благодаря твоей ловкости и твоему посредничеству, я вознесенъ на такую степень блаженства, о которой не смѣлъ даже помышлять. И отнынѣ всѣ свободныя минуты мои я посвящу прославленію Камиллы, да доставлю ей безсмертную славу въ грядущихъ вѣкахъ.
Лотаръ расхвалилъ счастливую мысль Ансельма и обѣщалъ, съ своей стороны, помочь ему воздвигнуть вѣковѣчный памятникъ во славу его жены. Такъ-то остался Ансельмъ наилучше обманутымъ въ цѣломъ мірѣ мужемъ. Онъ продолжалъ дружески принимать въ своемъ домѣ того, кого считалъ виновникомъ своего счастія, и это былъ только виновникомъ его позора; Камилла же принимала друга своего мужа съ недовольной наружной миной и съ тайнымъ восторгомъ въ душѣ. Обманъ удавался нѣсколько времени, но колесо фортуны скоро повернулось въ другую сторону. Долго и тщательно скрываемый позоръ наконецъ обнаружился, и Ансельмъ заплатилъ жизнью за свое безразсудное любопытство.
Глава XXXV
Осталось дочитать нѣсколько страничекъ, когда изъ мансарды, въ которой спалъ Донъ-Кихотъ, выбѣжалъ испуганный Санчо, крича во все горло: «ради Бога, поспѣшите за помощь къ моему господину, онъ выдерживаетъ самую ужасную и кровопролитную битву, какую видѣлъ я на своемъ вѣку. Клянусь Богомъ, онъ такъ хватилъ великана, врага принцессы Миномиконъ, что снесъ ему голову, какъ рѣпу, до самыхъ плечь».
— Съума ты сошелъ? воскликнулъ священникъ, прервавъ чтеніе; вѣдь великанъ находится теперь за двѣ, или за три тысячи миль отъ насъ.
Въ эту минуту, въ каморкѣ Донъ-Кихота раздался страшный шумъ, покрываемый его собственнымъ голосомъ. «Остановись измѣнникъ, бандитъ!» кричалъ онъ; «мечъ твой не послужитъ тебѣ ни въ чему, потому что я держу тебя въ своихъ рукахъ.» При послѣднемъ словѣ послышались удары оружіемъ, наносимые стѣнѣ.
— Не время сидѣть теперь, сложа руки и развѣсивъ уши, сказалъ Санчо; поспѣшите разнять сражающихся и помочь моему господину; великанъ, впрочемъ, должно быть погибъ уже и отдаетъ теперь отчетъ Богу въ своей прошлой жизни; я видѣлъ собственными глазами, какъ текла по полу кровь и покатилась въ уголъ голова его, величиною въ винный мѣхъ.
— Пусть меня повѣсятъ, воскликнулъ хозяинъ, если Донъ-Кихотъ не изрѣзалъ мѣховъ съ виномъ, стоявшихъ въ головѣ у его постели, а этотъ болванъ принялъ вино за кровь. Сказавши это, онъ побѣжалъ на чердакъ; за нимъ послѣдовала вся компанія и застала Донъ-Кихота въ короткой рубахѣ, съ трудомъ покрывавшей ляжки его; длинныя, жилистыя, сухія ноги рыцаря были сомнительной чистоты, на головѣ красовалась маленькая, красная шапочка, издавна вбиравшая въ себя весь жиръ съ головы хозяина корчмы. По лѣвую сторону его лежало, памятное для Санчо, одѣяло, въ правой рукѣ держалъ онъ обнаженный мечъ, и наносилъ имъ съ страшными угрозами удары на право и на лѣво; точно, въ самомъ дѣлѣ, поражалъ великана. Но лучше всего было то, что поражая великана во снѣ, онъ сражался съ закрытыми глазами. Воображеніе его было поражено предстоявшимъ ему приключеніемъ, и ему приснилось, будто онъ прибылъ уже въ микомиконское царство и вступилъ въ битву съ великаномъ, и поражая вмѣсто его мѣха съ виномъ, наводнилъ имъ всю комнату. Видя такую бѣду, разсвирѣпѣвшій хозяинъ съ сжатыми кулаками кинулся на Донъ-Кихота, и принялся такъ тузить его, что еслибъ священникъ и Карденіо не вырвали его изъ рукъ хозяина, то рыцарь, вѣроятно, въ послѣдній разъ сражался бы ужь съ великаномъ. И однако эти удары не могли разбудить его; онъ очнулся только тогда, когда цирюльникъ, притащивъ изъ колодца цѣлый ушатъ воды, окатилъ имъ несчастнаго рыцаря. Пробудясь, Донъ-Кихотъ долго не могъ сообразить, гдѣ онъ и что съ нимъ дѣлается? Доротея, увидѣвъ какъ легко одѣтъ рыцарь, не рѣшилась быть свидѣтельницей битвы ея защитника съ ея врагомъ. Санчо же шарилъ по всѣмъ угламъ, и нигдѣ не находя головы великана воскликнулъ наконецъ: «я зналъ, что въ этомъ проклятомъ домѣ все очаровано; прошлый разъ на этомъ самомъ мѣстѣ меня избили кулаками и ногами, такъ что я не зналъ, не видѣлъ, кто это бьетъ меня? теперь опять пропала голова великана, тогда какъ я собственными глазами видѣлъ, что ее отрубили и кровь тутъ текла ручьями.»
— О какой крови и какихъ ручьяхъ, толкуешь ты, чортово отродье! крикнулъ хозяинъ. Развѣ не видишь ты, болванъ, что эта кровь и ручьи — это мои изрѣзанные мѣха съ краснымъ виномъ, въ которомъ плаваетъ теперь эта комната. О, если бы такъ плавала въ аду душа того, кто уничтожилъ мои мѣха.
— Ничего я этого не понимаю, отвѣчалъ Санчо; и знаю только, что если не отыщу я этой головы, такъ графство мое растаяло, какъ соль въ водѣ. Санчо, бодрствуя, сумасшествовалъ болѣе, чѣмъ господинъ его во снѣ; такъ подѣйствовали на его слабую голову обѣщанія Донъ-Кихота.