— Увы! отвѣтила дона-Клара, какъ можетъ она кончиться счастливо, когда его отецъ такъ знатенъ и богатъ, что сочтетъ меня недостойной быть не только женой, но даже горничной своего сына? обвѣнчаться же съ нимъ тайно я ни за что не соглашусь. Я хотѣла бы только, чтобы онъ оставилъ меня и возвратился домой; можетъ быть, въ разлукѣ съ нимъ, отдаленная отъ него огромнымъ пространствомъ, я буду меньше страдать по немъ, хотя, впрочемъ, я знаю, что разлука не поможетъ мнѣ. И я не понимаю, какъ чортъ меня впуталъ въ это дѣло, откуда взялась во мнѣ эта любовь, когда я такая молодая, и онъ такой молодой; мы кажется однихъ лѣтъ, а мнѣ такъ нѣтъ еще и шестнадцати лѣтъ, по крайней мѣрѣ отецъ говоритъ, что мнѣ будетъ ровно шестнадцать лѣтъ въ день Святаго Михаила.
Доротея не могла не разсмѣяться дѣтскому лепету доны-Клары.
— Заснемъ еще немного до утра, сказала она; днемъ Богъ поможетъ намъ, я надѣюсь, успокоить ваше сердце, или у меня не будетъ ни языка, ни рукъ.
Дѣвушки скоро заснули, и въ корчмѣ снова воцарилось мертвое молчаніе.
Не спали только Мариторна и дочь хозяина. Зная, что за господинъ такой Донъ-Кихотъ; зная, что вооруженный съ головы до ногъ, онъ сторожитъ верхомъ на конѣ замокъ, онѣ задумали сыграть съ нимъ шутку, или, по крайней мѣрѣ, посмѣяться немного надъ его сумасбродными рѣчами.
Нужно сказать, что на улицу въ корчмѣ выходило только маленькое отверстіе на сѣновалѣ, изъ котораго бросали внизъ сѣно. У этого то отверстія расположились наши полудамы и увидѣли оттуда Донъ-Кихота. Верхомъ на конѣ, облокотясь на копье, рыцарь отъ времени до времени такъ тяжело и горестно вздыхалъ, какъ будто съ каждымъ вздохомъ готовился испустить духъ. «О, моя дама, Дульцинея Тобозская,» восклицалъ онъ влюбленнымъ, томнымъ голосомъ, «верхъ красоты, совершенство ума, хранилище прелестей, совокупность всѣхъ достоинствъ; полнѣйшее олицетвореніе всего, что есть въ мірѣ прекраснаго и благороднаго. Что дѣлаешь ты въ эту минуту? Вспоминаешь ли о плѣненномъ тобою рыцарѣ, добровольно идущемъ на встрѣчу столькимъ опасностямъ, для того только, чтобы служить тебѣ. О, извѣсти меня о ней трехлицая богиня! Завидуя ей, гдѣ видишь ты ее? Прогуливается ли она, въ эту минуту, по какой-нибудь галереѣ своего величественнаго замка, стоитъ ли, облокотясь на перила балкона, думая о томъ, какъ усмирить тревогу моего оскорбленнаго сердца, безопасно для своего величія и своей непорочности; какимъ блаженствомъ вознаградить мои труды, какимъ отдыхомъ мою усталость, какой милостью мои услуги и какой жизнью мою смерть. И ты, спѣшащее осѣдлать коней твоихъ, солнце. чтобы пораньше встрѣтить мою даму, снеси ей поклонъ отъ меня, но не дерзай напечатлѣть на ней поцалуй мира, или ты пробудишь во мнѣ большую ревность, чѣмъ пробудила въ тебѣ эта неблагодарная, заставившая тебя, любя и ревнуя, столько потѣть и бѣгать въ долинахъ Ѳессаліи, или на Пенейскихъ берегахъ; не помню, гдѣ именно».
Этотъ трогательный монологъ былъ прерванъ дочерью хозяйки. «Добрый мой господинъ, будьте такъ добры, подъѣзжайте сюда,» крикнула она рыцарю. Донъ-Кихотъ обернулся, и при свѣтѣ сіявшей, въ полномъ блескѣ, луны, разглядѣлъ маленькое отверстіе на чердакѣ, показавшееся ему окномъ, даже съ золотыми рѣшетками, какъ это и должно было быть въ такомъ великолѣпномъ замкѣ, какимъ казалась Донъ-Кихоту корчма. Онъ, конечно, въ ту же минуту, вообразилъ, что красавица, дочь владѣтеля самка, увлеченная любовью къ пріѣхавшему въ замокъ рыцарю, задумала какъ въ прошлый разъ очаровывать и искушать его. Чтобы не показаться не вѣжливымъ и неблагодарнымъ, рыцарь повернулъ крутомъ Россинанта и подъѣхалъ къ отверстію на сѣновалѣ. «Душевно жалѣю прекрасная дама», сказалъ онъ, замѣтивъ двухъ женщинъ, «что вы обратили ваши влюбленные взоры на того, кто не можетъ отвѣтить вамъ такъ, какъ, заслуживаетъ ваша прелесть и доброта. Но не вините этого жалкаго странствующаго рыцаря за то, что любовь не позволяетъ ему отдать оружіе другой дамѣ, кромѣ той, которая стала безусловной владычицей его съ той минуты, какъ онъ ее увидѣлъ. Простите же мнѣ, прекрасная дама, и удалитесь въ свои покои. Не заставьте меня показаться еще болѣе неблагодарнымъ, выслушавъ ваше признаніе. И если ваша любовь ко мнѣ можетъ потребовать отъ меня чего бы то ни было, кромѣ моей любви, требуйте, и я клянусь очаровательнымъ врагомъ моимъ, котораго отсутствіе я теперь оплакиваю, сдѣлать все, хотя бы вы велѣли достать вамъ клочекъ волосъ Медузы, бывшихъ, какъ извѣстно, змѣями, или закупоренныхъ въ стклянкѣ солнечныхъ лучей».
— Не этого нужно госпожѣ моей, сказала Мариторна.
— Чего же нужно ей, скажите мнѣ, скромная дуэнья? спросилъ Донъ-Кихотъ.
— Вашу прекрасную руку, сказала Мариторна. Пусть хоть на ней насытитъ госпожа моя ту ужасную страсть, которая привела ее сюда. Ахъ! еслибъ папенька ихъ узнали, что онѣ пришли сюда, они бъ изрубили госпожу мою такъ, что самымъ большимъ кускомъ отъ нее осталось бы ухо.