— А какъ прозывается вашъ господинъ? спросила Мариторна.
— Донъ-Кихотъ Ламанчскій, одинъ изъ славнѣйшихъ странствующихъ рыцарей, какіе существовали когда либо на свѣтѣ, отвѣчалъ Санчо.
— Странствующій рыцарь? это что такое! воскликнула удивленная служанка.
— О, какъ же вы просты, моя милая, когда не знаете такой простой вещи, сказалъ Санчо. Странствующій рыцарь, это, я вамъ скажу, такой человѣкъ, который можетъ каждый день ожидать императорскаго вѣнца иди падокъ; сегодня — несчастнѣйшее существо въ мірѣ, завтра — царь съ тремя или четырьмя царствами, которыя можетъ подарить своему оруженосцу.
— Какъ же это, служа оруженосцемъ у такого великаго господина, вы не имѣете даже графства? спросила хозяйка.
— Нѣкогда было еще найти его, отвѣчалъ Санчо. Вѣдь мы всего мѣсяцъ только странствуемъ, ища приключенія; къ тому же, вы знаете, человѣкъ въ частую находитъ совсѣмъ не то, что ищетъ. Но чуть только мы съ господиномъ моимъ оправимся, тогда я не промѣняю своихъ надеждъ на богатѣйшее помѣстье въ Испаніи.
Лежа на постели, Донъ-Кихотъ внимательно слушалъ этотъ разговоръ, и приподнявшись немного, нѣжно взялъ за руку хозяйку и сказалъ ей: «прекрасная и благородная дама! вѣрьте мнѣ, вы можете гордиться тѣмъ, что приняли въ вашемъ замкѣ такого человѣка, какъ я. Умалчиваю о томъ, кто я именно, зная, что насъ унижаетъ похвала самимъ себѣ, но оруженосецъ мой скажетъ вамъ это. Я же добавлю только, что сохраню на вѣки воспоминаніе объ услугѣ, оказанной вами мнѣ. И если бы небу не угодно было,» добавилъ онъ, кинувъ нѣжный взглядъ на дочь хозяйки, «наложить уже на меня цѣпи любви, еслибъ оно не сдѣлало меня рабомъ очаровательной тиранки, имя которой я шепчу въ настоящую минуту, то прекраснымъ глазамъ этой дѣвушки, быть можетъ, суждено было бы лишить меня свободы.»
Слова эти страшно сконфузили хозяйку, дочь ея и Мариторну, не смотра на то, что онѣ понимали въ нихъ столько же, сколько въ китайской грамотѣ; правда, онѣ догадывались, что это любезности, но не привыкши къ подобнымъ комплиментамъ, онѣ вопросительно поглядывали на себя и смотрѣли на Донъ-Кихота, какъ на какого-то чудо-человѣка. Поблагодаривъ рыцаря за его любезность, хозяйка съ дочерью удалились, а Мариторна принялась вытирать мазью Санчо, нуждавшагося въ этомъ не меньше своего господина.
Теперь необходимо сказать, что Мариторна обѣщала придти въ эту ночь на свиданіе въ погонщику, какъ только въ домѣ всѣ улягутся спать, и говорятъ, будто это милое созданіе всегда сдерживало подобныя обѣщанія, хотя бы дало ихъ въ глубинѣ дремучаго лѣса, безъ всякихъ свидѣтелей; и это потому, что она считала себя природной дворянкой, низведенной несчастіями и лишеніями до степени трактирной служанки; званіе, которое не могло однако унизить ея происхожденія.
У самаго входа на чердакъ, пропускавшій сквозь крышу свою звѣздный свѣтъ, стояла несчастная постель Донъ-Кихота. Почти рядомъ съ нею помѣстился на старой рогожкѣ Санчо; нѣсколько дальше на сѣдлахъ и попонахъ лежалъ погонщикъ двѣнадцати прекрасныхъ муловъ; одинъ изъ богатѣйшихъ аревальскихъ погонщиковъ, какъ говоритъ очень хорошо знакомый съ нимъ, и даже, по словамъ нѣкоторыхъ, приходившійся ему нѣсколько сродни, авторъ этой исторіи. Сидъ-Ганедъ Бененгели былъ слѣдственно историкъ весьма добросовѣстный, если распространяется даже о такихъ пустякахъ;— поучительный примѣръ для нѣкоторыхъ историковъ, умалчивающихъ порою съ умысломъ, или по незнанію о самомъ существенномъ въ своемъ трудѣ. Слава же писателямъ подобнымъ автору графа Томиласскаго; какъ точно и отчетливо все изложено имъ.