Санчо счелъ рѣшительнымъ чудомъ исцѣленіе Донъ-Кихота, и намъ милости просилъ у него позволенія выпить все, что оставалось еще въ кострюлѣ. Получивъ его, онъ съ наивнѣйшей вѣрой схвативъ въ обѣ руки кострюлю, выпилъ залпомъ почти столько-же бальзама, какъ и Донъ-Кихотъ. Нужно однако думать, что желудокъ оруженосца былъ нѣсколько слабѣе желудка рыцаря, потому что, прежде чѣмъ лекарство произвело свое дѣйствіе, Санчо почувствовалъ такія колики и такую мучительную тошноту, что онъ ежеминутно готовился отдать Богу душу, и въ страшныхъ мученіяхъ не переставалъ проклинать и лекарство и злодѣя, угостившаго его этимъ лекарствомъ.
— Санчо! важно сказалъ ему Донъ-Кихотъ; или я ничего не смыслю, или ты страдаешь оттого, что ты не странствующій рыцарь; дѣйствительно, сколько я знаю, бальзамъ этотъ годенъ только для рыцарей.
— Проклятіе на меня и на весь родъ мой, вопилъ Санчо; если вы это знали, зачѣмъ же вы меня поили имъ?
Лекарство произвело наконецъ свое дѣйствіе. Санчо начало такъ сильно рвать, что рогожа, на которой онъ лежалъ и покрывавшее его рядняное одѣяло, смоченныя извергавшейся на нихъ жидкостью, оказались послѣ этого навсегда негодными въ употребленію; рвота слѣдовала притомъ послѣ такихъ тяжелыхъ усилій, что самъ Санчо и всѣ окружавшіе нашего оруженосца не сомнѣвались въ его скорой кончинѣ. Слишкомъ часъ продолжалась эта буря, и когда она утихла наконецъ, Санчо почувствовалъ послѣ нее не облегченіе, какъ Донъ-Кихотъ, а такое изнеможеніе, что съ трудомъ дышалъ.
Самъ-же Донъ-Кихотъ, чувствовавшій себя совершенно здоровымъ, не желалъ ни минуты болѣе оставаться въ бездѣйствіи, считая себя, какъ и всегда, отвѣтственнымъ за всякую потерянную минуту. Къ тому же, вполнѣ увѣренный въ чудныхъ цѣлебныхъ свойствахъ своего бальзама, онъ дышалъ теперь только одними опасностями и за ничто считалъ самыя ужасныя раны. Движимый своимъ нетерпѣніемъ, онъ самъ осѣдлалъ Россинанта, положилъ сѣдло на осла, а Санчо на сѣдло, помогши предварительно оруженосцу своему одѣться, послѣ чего взнуздавъ своего коня, вооружился взятымъ у сторожа корчмы обломкомъ какого-то оружія, которое, какъ полагалъ онъ, могло вполнѣ замѣнить ему копье. Съ живѣйшимъ любопытствомъ глядѣли на него всѣ люди, находившіеся въ корчмѣ, — ихъ было около двадцати — въ особенности-же дочь хозяина, отъ роду не видавшая ничего подобнаго. Рыцарь также не сводилъ съ нее глазъ и отъ времени до времени многозначительно вздыхалъ, о чемъ? про то зналъ онъ одинъ, потому что хозяйка и Маритона, вытиравшія его наканунѣ мазями, приписывали эти вздохи страданіямъ, причиняемымъ рыцарю его ранами.
Когда господинъ и слуга сидѣли уже верхомъ, тогда Донъ-Кихотъ остановясь у воротъ, подозвалъ хозяина и важно сказалъ ему: «господинъ управитель замка! не могу-ли я отблагодарить васъ за великія и многочисленныя услуги, оказанныя мнѣ въ этомъ замкѣ,— которыя я буду помнить всю жизнь, — отмстивши за какое нибудь нанесенное вамъ оскорбленіе. Вы очень хорошо знаете, что долгъ мой, моя святая обязанность: карать измѣнниковъ и злодѣевъ. Переберите-же въ памяти ваше прошедшее, и если вы кѣмъ-нибудь недовольны, окажите мнѣ, и я клянусь моимъ рыцарскимъ орденомъ отмстить за васъ.
— Господинъ рыцарь! отвѣчалъ ему столь же торжественно хозяинъ: благодаря Бога, мнѣ нѣтъ надобности воспользоваться вашей готовностью отмщать за мою особу, потому-что я и самъ съумѣю отмстить за себя. Все что я прошу у васъ, это заплатить за овесъ и сѣно, взятые для вашихъ животныхъ и за то, что стоили мнѣ вы сами; безъ этого никто не уѣзжаетъ отсюда.
— Какъ! воскликнулъ Донъ-Кихотъ, неужели это корчма!
— Корчма, и притомъ изъ лучшихъ, отвѣчалъ хозяинъ.
— Странно однако, какъ я ошибался, говорилъ Донъ-Кихотъ. Я принималъ ее за замокъ, но что дѣлать? такъ какъ это корчма, то прошу извинить, если я на время останусь вашимъ должникомъ. Заплатить вамъ деньгами я не могу, не нарушивъ законовъ странствующихъ рыцарей; никогда въ жизни не читалъ я, чтобы странствующіе рыцари платили въ какихъ-бы то ни было корчмахъ. Здравый разсудокъ, столько-же сколько и временемъ освященный обычай повелѣваютъ всюду принимать рыцарей даромъ, въ благодарность за тягостные труды, неразлучные съ ихъ странствованіями въ поискахъ приключеній: ночью, днемъ, лѣтомъ, зимой, пѣшкомъ и верхомъ, терпя голодъ и холодъ, жажду и жаръ, подвергаясь наконецъ всевозможнымъ неудобствамъ, присущимъ землѣ.