— Знаешь-ли, Санчо, сказалъ Донъ-Кихотъ; мнѣ кажется, что этотъ славный, очарованный шлемъ попалъ случайно въ руки невѣжды, который не могъ оцѣнить его, и видя только, что онъ золотой, превратилъ половину его въ деньги; такимъ образомъ, шлемъ этотъ дѣйствительно сталъ похожъ на тазъ. Но пусть онъ остается какимъ онъ есть: меня, знающаго ему цѣну, мало безпокоитъ эта перемѣна. Къ тому же, въ первой деревнѣ, въ которой я встрѣчу кузнеца, я его передѣлаю такъ, что онъ не уступитъ шлему выковываемому богомъ наковаленъ богу брани. Покамѣстъ же лучше что-нибудь, чѣмъ ничего. Къ тому же онъ можетъ и теперь служить мнѣ надежной защитой отъ каменьевъ.
— Если только не станутъ швырять ихъ градомъ, вамъ въ той битвѣ двухъ великихъ армій, въ которой вамъ выбили почти всѣ зубы и разбили стклянку съ вашимъ чудеснымъ бальзамомъ, отъ котораго меня чуть было не вырвало всѣми моими внутренностями?
— Я не слишкомъ жалѣю о немъ, отвѣтилъ рыцарь, потому-что очень хорошо помню его рецептъ.
— Я тоже очень хорошо помню его, добавилъ Санчо; только провались я на этомъ мѣстѣ, если когда-нибудь дотронусь до него. Да, правду сказать, я и не думаю, чтобы онъ мнѣ понадобился когда-нибудь; потому что, отнынѣ я намѣренъ всѣми силами пяти своихъ чувствъ стараться никого не ранить и никѣмъ не быть раненымъ; и если за что не ручаюсь, такъ развѣ за то только, чтобы не сыграли со иной опять какой-нибудь штуки на проклятомъ одѣялѣ, потому что это такого рода несчастіе, котораго ничѣмъ не отведешь; и ужь если наткнешься на него, то остается только вздохнуть, пожать плечами и, закрывши глаза, пойти туда, куда поведетъ судьба.
— Санчо, ты плохой христіанинъ, замѣтилъ ему Донъ-Кихотъ, потому что не забываешь и не прощаешь никакихъ обидъ. Другъ мой! благородному, прощающему сердцу неприлично даже вспоминать о подобныхъ пустякахъ. Скажи мнѣ: какую ногу отшибли, какое ребро или какую голову переломили тебѣ, чтобы такъ упорно помнить объ этой глупой шуткѣ? Ужели ты, до сихъ поръ, не можешь понять, что это была не болѣе какъ шутка? Да если бы это было что-нибудь серьозное, то неужели ты думаешь, что я оставилъ бы это безъ отмщенія, что я не вернулся бы назадъ, и не произвелъ тамъ большаго разрушенія, чѣмъ греки въ Троѣ, мстя за Елену, которая, кстати сказать, — живи въ наше время, или Дульцинея въ ея — никогда не пріобрѣла бы своей красотой такой всесвѣтной извѣстности. — Съ послѣднимъ словомъ онъ глубоко и протяжно вздохнулъ.
— Пусть будетъ по вашему, сказалъ Санчо; если вы говорите, что они на этомъ одѣялѣ шутили со мною, ну и пусть ихъ себѣ шутили; вѣдь, теперь, все одно; бѣдѣ уже не поможешь, но только доложу я вашей милости, что всему тому, что было тамъ шуточнаго и нешуточнаго, также трудно выскользнуть изъ моей памяти, какъ изъ кожи моихъ плечь, да не въ томъ дѣло. Скажите-ка, что станемъ мы дѣлать съ этимъ сѣрымъ въ яблокахъ, похожимъ, какъ двѣ капли воды, на сѣраго осла, конемъ, покинутымъ на произволъ этимъ Мартиномъ, котораго ваша милость такъ молодецки свалили на землю? Судя по тому, какъ бѣднякъ улепетывалъ, можно думать, что онъ не намѣренъ возвращаться за своимъ скотомъ, который, право, не совсѣмъ плохъ.
— Я не имѣю обыкновенія обирать тѣхъ, кого я побѣдилъ, сказалъ Донъ-Кихотъ; въ тому же не въ рыцарскихъ правдахъ отымать у своихъ противниковъ лошадей, и заставлять ихъ идти пѣшкомъ, если только побѣдитель самъ не лишился въ битвѣ коня; тогда конечно, ему дозволяется взять коня своего противника, какъ законную добычу. Поэтому, Санчо, оставь этого осла, или коня, или чѣмъ онъ тебѣ кажется, потому что хозяинъ его, по всей вѣроятности, вернется за нимъ, когда мы уѣдемъ.
— Это Богъ знаетъ еще, отвѣчалъ Санчо, хочу ли я совсѣмъ забрать этого осла, ими только обмѣнять его, потому что онъ, кажись, повиднѣе моего. И что это за такія несчастныя рыцарскія правила ваши, которыя не позволяютъ даже обмѣнить одного осла на другого. Хотѣлъ бы я знать, могу ли я обмѣнить хоть сбрую?
— Этого я навѣрно не знаю, замѣтилъ Донъ-Кихотъ; но если тебѣ крайняя нужда въ ней, то, такъ и быть, разрѣшаю тебѣ перемѣнить ее на этотъ разъ.
— Такая мнѣ, теперь, крайняя нужда въ ней, сказалъ Санчо, что ужь право не знаю, приведется ли мнѣ когда нибудь испытать такую. За тѣмъ, воспользовавшись даннымъ ему позволеніемъ, онъ, не мѣшкая ни минуты, произвелъ, какъ говорятъ студенты muttatio capparrum, и такъ принарядилъ своего осла, что любо было взглянуть на него; такъ, по крайней мѣрѣ, казалось Санчо, послѣ того наши искатели приключеній позавтракали остатками закуски, отнятой у святыхъ отцевъ и запили ее водой изъ ручья, омывавшаго стѣны валяльныхъ мельницъ, на которыя однако никто изъ нихъ не обернулся.