— Это правда, замѣтилъ комиссаръ; онъ дѣйствительно самъ написалъ свою жизнь такъ, что ужъ лучше нельзя написать; и заложилъ ее въ тюрьмѣ за двѣсти реаловъ.
— И выкуплю ее, прервалъ Гинесъ, хотя бы она была заложена за двѣсти золотыхъ.
— Развѣ она такъ хороша? спросилъ Донъ-Кихотъ.
— Да тамъ хороша, возразилъ каторжникъ, что заткнетъ за поясъ Лазариллу Тормескаго и всѣ книги въ этомъ родѣ. Въ ней написана одна только правда, да такая милая, что чище всякой лжи.
— А какъ она подъ заглавіемъ? спросилъ Донъ-Кихотъ.
— Жизнь Гинеса Пассамонта, отвѣтилъ авторъ.
— Окончена она? продолжалъ спрашивать Донъ-Кихотъ.
— Какъ могъ я окончить ее, когда я самъ еще не окончился, отвѣчалъ тотъ же господинъ. Въ ней описано все со дня моего рожденія, до того времени когда меня въ послѣдній разъ присудили теперь въ каторгу.
— Такъ ты бывалъ уже такъ? сказалъ Донъ-Кихотъ.
— Служилъ ужь я такъ четыре года Богу и королю, отвѣтилъ Гинесъ; испробовалъ я и сухарей и бычачьихъ нервъ; и правду сказать не слишкомъ кручинюсь, что приходится мнѣ побывать такъ еще разъ, потому что буду имѣть, по крайней мѣрѣ, время докончить свою книгу. Мнѣ еще предстоитъ иного хорошаго сказать, а на испанскихъ галерахъ, слава Богу, свободнаго времени больше, чѣмъ мнѣ нужно; тѣмъ болѣе, что обдумывать мнѣ ничего не осталось, я наизусть все знаю, что буду писать.