— Кому же и видѣть было, какъ не мнѣ? отвѣчалъ Санчо; да! кто распустилъ всю эту исторію объ ея очарованіи, если не я. Клянусь Богомъ, она такъ же очарована, какъ мой оселъ.
Духовная особа, услышавъ о великанахъ, волшебникахъ, очарованіяхъ, не сомнѣвалась болѣе, что гость герцога никто иной, какъ Донъ-Кихотъ Ламанчскій, похожденія котораго герцогъ читалъ съ такимъ удовольствіемъ, за что не разъ упрекала его эта самая духовная особа, говоря, что безумно читать разсказы о безумствахъ. Убѣдившись окончательно, что передъ нею находится знаменитый рыцарь, духовная особа не выдержала и гнѣвно сказала герцогу: «ваша свѣтлость, милостивый господинъ мой! вамъ прійдется отдать отчетъ Богу въ томъ, что дѣлаетъ этотъ несчастный господинъ. Этотъ Донъ-Кихотъ, или донъ-глупецъ, или какъ бы онъ не назывался, я полагаю, вовсе не такой безумецъ, какимъ угодно дѣлать его вашей свѣтлости, доставляя ему поводъ городить всевозможную чушь, которой набита его голова». Съ послѣднимъ словомъ, обратясь въ Донъ-Кихоту, онъ сказалъ ему: «а вы голова на выворотъ, кто вбилъ вамъ въ нее такую сумазбродную мысль, будто вы побѣждаете великановъ и берете въ плѣнъ волшебниковъ? Полноте народъ смѣшить, поѣзжайте домой, воспитывайте дѣтей, если вы имѣете ихъ, занимайтесь хозяйствомъ и перестаньте бродяжничать по свѣту на смѣхъ курамъ и на потѣху всѣмъ знающимъ и незнающимъ васъ. Гдѣ вы нашли въ наше время странствующихъ рыцарей? Гдѣ нашли вы въ Испаніи великановъ и въ Ламанчѣ волшебниковъ? Гдѣ понаходили вы очарованныхъ Дульциней и всю эту гиль, которую разсказываютъ про васъ».
Молча и внимательно выслушалъ Донъ-Кихотъ все, что говорила ему духовная особа, безъ всякаго уваженія въ сіятельнымъ хозяевамъ, и когда она изволила замолчать, рыцарь поднялся съ своего мѣста и съ негодованіемъ воскликнулъ……. но отвѣтъ его заслуживаетъ быть переданнымъ въ особой главѣ.
Глава XXXII
Весь дрожа, какъ въ припадкѣ падучей, задѣтый за живое, Донъ-Кихотъ воскликнулъ: «мѣсто, гдѣ я нахожусь, присутствіе этихъ высокихъ особъ и уваженіе, которое я всегда питалъ и не перестану питать въ духовнымъ лицамъ, удерживаютъ порывъ моего справедливаго негодованія. И такъ какъ у приказныхъ, духовныхъ и женщинъ одно оружіе — языкъ, поэтому я буду сражаться равнымъ оружіемъ съ вами, — съ вами, отъ кого я могъ ожидать скорѣе спасительнаго совѣта, чѣмъ грубаго упрека. Благонамѣренное пастырское увѣщаніе могло быть сдѣлано при другихъ обстоятельствахъ и въ другой формѣ, а тѣ рѣзкія слова, съ какими вы публично только что обратились во мнѣ, выходитъ изъ границъ всякаго увѣщанія, ему приличнѣе быть мягкимъ, нежели суровымъ, и не имѣя никакого понятія о порицаемомъ предметѣ, очень не хорошо называть совершенно незнакомаго человѣка, безъ всякихъ церемоній, посмѣшищемъ и глупцомъ. Скажите мнѣ, ради Бога, за какое именно безумство вы меня порицаете, отсылаете домой смотрѣть за хозяйствомъ, заниматься женою и дѣтьми, не зная даже есть ли у меня дѣти и жена? Ужели вы полагаете, что на свѣтѣ дѣлать больше нечего, какъ втираться въ чужіе дома и стараться властвовать тамъ надъ хозяевами? и слѣдуетъ ли человѣку, воспитанному въ стѣнахъ какого-нибудь закрытаго заведенія, не видѣвшаго свѣта больше чѣмъ за двадцать или тридцать миль въ окружности, судить о рыцаряхъ и предписывать имъ законы? и неужели вы находите дѣломъ совершенно безполезнымъ, даромъ истраченнымъ временемъ, странствованіе по свѣту въ поискахъ не наслажденій, а терніевъ; по которымъ великіе люди восходятъ на ступени безсмертія? Если-бы меня считали глупцомъ умные, благородные, великодушные люди, это дѣйствительно произвело бы на меня неизгладимое впечатлѣніе, но если меня считаютъ безумцемъ какіе-нибудь педанты, ничего не смыслящіе въ рыцарствѣ, право, я смѣюсь надъ этимъ. Рыцаремъ былъ я, рыцаремъ остаюсь и рыцаремъ я умру, если это будетъ угодно Всевышнему. Люди преслѣдуютъ за свѣтѣ разныя цѣли: одними двигаетъ честолюбіе; другими грубая презрительная лесть; третьими лицемѣріе; четвертыми истинная религія. Я же прохожу жизненный путь мой по узкой стезѣ рыцарства, указанной мнѣ моей звѣздой, и презирая богатство, но не славу, отмщаю зло, караю преступленія, возстановляю правду, поражаю великановъ, не страшусь привидѣній и никакихъ чудовищъ. Я влюбленъ, но только потому, что странствующему рыцарю нельзя быть не влюбленнымъ; въ тому же я люблю не чувственно, а платонически. Намѣренія мои направлены въ хорошимъ цѣлямъ, дѣлать всѣмъ добро, никому не дѣлая зла. И достоинъ ли тотъ, кто думаетъ и дѣйствуетъ подобно мнѣ, названія глупца — предоставляю судить ихъ сіятельствамъ герцогу и герцогинѣ.
— Отлично, ей Богу, отлично, воскликнулъ Санчо; и не говорите ни слова больше, потому что нечего больше говоритъ, нечего думать, нечего утверждать. Къ тому же, если этотъ господинъ сомнѣвается въ томъ, были ли когда нибудь на свѣтѣ странствующіе рыцари, то что-жъ удивительнаго, если онъ ни слова не смыслитъ въ томъ, о чемъ говоритъ.
— Не ты ли, любезный, этотъ Санчо Пансо, спросила духовная особа, о которомъ уши всѣмъ прожужжали, и не тебѣ ли господинъ твой обѣщалъ подарить островъ?
— Я, я самый этотъ Санчо Пансо, отвѣчалъ оруженосецъ, и стою острова столько же, сколько всякій другой. Я, ваша милость, изъ тѣхъ, которые понимаютъ, что значитъ эта поговорка: «знайся съ хорошимъ человѣкомъ и самъ ты будешь хорошимъ; изъ тѣхъ, которые, какъ говорится, водятся не съ тѣмъ, съ кѣмъ родились, а съ кѣмъ ужились; изъ тѣхъ наконецъ, о которыхъ сказывается: «кто стоитъ подъ хорошимъ деревомъ, тотъ стоитъ въ хорошей тѣни». Я присталъ къ своему господину, слѣдуя за нимъ вотъ уже нѣсколько мѣсяцевъ и стану когда-нибудь другимъ имъ самимъ, если на то будетъ воля Господня. Да здравствуетъ же онъ, я да здравствую я! у него не будетъ недостатка въ царствахъ, а у меня въ островахъ.
— Конечно не будетъ, воскликнулъ герцогъ, и я, отъ имени господина Донъ-Кихота, дарю тебѣ, Санчо, одинъ свободный у меня теперь островъ, не изъ дурныхъ.
— Санчо! преклони колѣна и облобызай ноги его свѣтлости за великую милость, которую онъ оказываетъ тебѣ, сказалъ Донъ-Кихотъ своему оруженосцу.