— Если госпожа Дульцинея дѣйствительно очарована, отвѣтилъ Санчо, тѣмъ хуже для нее; вступать въ споры съ врагами моего господина, — ужъ конечно злыми, да притомъ ихъ вѣрно много — и вовсе не желаю; знаю только, что я видѣлъ мужичку и такъ и принялъ ее за мужичку; если же это была Дульцинея, то не мнѣ отдавать объ этомъ отчетъ, не можетъ же Санчо отвѣчать за все и про все. Санчо сказалъ, Санчо видѣлъ, Санчо выдумалъ, точно этотъ Санчо Богъ вѣсть это такой, а не тотъ самый Санчо Пансо, который рыскаетъ по бѣлому свѣту и котораго печатаютъ въ книгахъ, какъ мнѣ сказалъ Самсонъ Карраско, господинъ бакалавръ Саламанскаго университета, человѣкъ, который не можетъ соврать, безъ особенной охоты или выгоды для него. Не за что, значитъ, колоть мнѣ глаза, и такъ какъ я въ частую слыхалъ отъ моего господина, что хорошее имя лучше золотаго пояса, поэтому пусть мнѣ взвалятъ на голову это губернаторство, и тогда свѣтъ увидитъ чудеса, потому что тотъ, кто былъ хорошимъ оруженосцемъ, будетъ хорошимъ и губернаторомъ.
— Санчо говорилъ до сихъ поръ, какъ Катонъ, или какъ книга истинъ Михаила Верино, отвѣтила герцогиня, и я, поддѣлываясь подъ его языкъ, скажу, что въ дырявомъ платьѣ ходитъ порою лихой питуха.
— Ваша свѣтлость, отвѣтилъ Санчо, никогда въ жизни не напивался я съ умысломъ, и въ душѣ моей нѣтъ нисколько лицемѣрія. Я пью, когда мнѣ хочется пить, или когда мнѣ даютъ пить, чтобы не показаться человѣкомъ церемоннымъ и необразованнымъ, да и какое такое каменное сердце нужно имѣть, чтобы не выпить за здоровье друга. И платье ношу я вовсе не дырявое; наконецъ, оруженосцы странствующихъ рыцарей, вѣчно странствуя среди лѣсовъ, горъ и скалъ, по неволѣ пьютъ одну воду, такъ какъ имъ трудновато было бы найти тамъ глотокъ вина, хотя бы они давали за него свой глазъ.
— Вѣрю этому, сказала герцогиня; но теперь Санчо можетъ идти отдохнуть. Въ другой разъ мы поговоримъ съ нимъ подольше и побольше, а тѣмъ временемъ поспѣшимъ сдѣлать распоряженіе, чтобы онъ взвалилъ себѣ, какъ онъ выражается, на голову губернаторство.
Санчо поцаловалъ руки герцогинѣ и просилъ позаботиться, чтобы у нее въ замкѣ хорошо присматривали за свѣтомъ очей его — сѣрякомъ.
— Что это за сѣрякъ? спросила герцогиня.
— Это мой оселъ; чтобы не называть его осломъ, я называю его сѣрякомъ, отвѣчалъ Санчо. Пожаловавъ сюда въ замовъ, я просилъ вотъ эту госпожу дуэнью позаботиться о немъ, но госпожа дуэнья изволила разгнѣваться и раскраснѣться какъ ракъ, словно я попрекнулъ ее старостью или невзрачностью; и, однако, дуэньѣ, я полагаю, приличнѣе заботиться объ ослахъ, чѣмъ торчать въ салонахъ. Мать моя, Богородице! попалась бы вотъ этакая дуэнья на зубовъ одному гидальго — земляку моему; охъ, бѣда, какъ онъ не жаловалъ ихъ.
— Видно такой же невѣжа былъ, какъ ты, воскликнула донна Родригезъ; еслибъ онъ былъ настоящій дворянинъ, то возносилъ-бы ихъ выше лунныхъ роговъ.
— Довольно, довольно, прервала герцогиня; замолчите донна Родригезъ и успокойся Санчо. Осла я беру на свое попеченіе и, какъ возлюбленное чадо Санчо, помѣщаю его въ мою душу.
— Помѣстите его лучше въ конюшню, отвѣтилъ Санчо; не съ нашимъ рыломъ лѣзть въ вашу душу, и я соглашусь помѣститься тамъ хоть на одну минуту такъ же, какъ на то, чтобъ меня пырнули ножемъ. Пускай себѣ говоритъ мой господинъ, что въ дѣлѣ вѣжливостей лучше перелить черезъ край, чѣмъ не долить, я все не полагаю, что въ вѣжливостяхъ къ осламъ нужно соблюдать мѣру.