— Ни собственной, ни чужой, ни тяжелой, ни легкой, никакой рукой не отсчитаются они мнѣ, отвѣтилъ Санчо; я — что ли родилъ эту госпожу Дульцинею Тобозскую, чтобы своимъ тѣломъ отвѣчать за грѣхи ея прекрасныхъ глазъ? Это хорошо для моего господина, составляющаго часть своей дамы, по крайней мѣрѣ онъ на каждомъ шагу называетъ ее своею жизнью, душой и поддержкой; поэтому онъ можетъ и долженъ отхлестать себя и сдѣлать все, что слѣдуетъ для ея разочарованія, но чтобы я влѣпилъ себѣ нѣсколько тысячъ плетей изъ-за нее — чорта съ два.
Услышавъ это, возсѣдавшая возлѣ Мерлина серебристая нимфа встала съ мѣста и, приподнявъ эѳирный вуаль съ своего болѣе чѣмъ прекраснаго лица, нагло обратясь къ Санчо, сказала ему вовсе не женственнымъ голосомъ: «о, злосчастный оруженосецъ! куриное сердце, чугунная душа, каменная грудь! еслибъ тебѣ приказали, безстыдный негодяй, кинуться съ высокой башни, торчмя головой; если-бы тебѣ велѣли проглотить дюжину ужей, двѣ дюжины ящерицъ и три дюжины змѣй, или переколоть кинжаломъ жену и дѣтей, тогда ты могъ бы еще, пожалуй, корчить недовольныя мины и дуть твои губки; но отказываться влѣпить себѣ три тысячи триста плетей, когда нѣтъ такого негодяя школьника ни въ какомъ училищѣ, которому не отсчитывали бы ежемѣсячно столько же, — это изъ рукъ вонъ; это удивляетъ и поражаетъ сострадательныя сердца всѣхъ слышащихъ и всѣхъ услышащихъ твой отказъ. Взгляни, безчувственное одеревенѣлое животное своими лошаковыми глазами на зѣницу моихъ, — сіяющихъ, какъ свѣтозарныя звѣзды, и посмотри, какъ льются изъ нихъ слеза за слезой, ручей за ручьемъ, оставляя влажные слѣды, полосы и борозды на прекрасныхъ поляхъ моихъ ланитъ. Сжалься, злобный уродъ, глядя, какъ увядаетъ молодой мой вѣкъ, не перешедшій еще за другой десятокъ годовъ, потому что мнѣ всего девятнадцать лѣтъ и нѣтъ еще сполна двадцати; умились, говорю, видя, какъ блекнетъ онъ подъ оболочкою грубой мужички. Если я не похожа на нее въ эту минуту, то это только по особой милости мудраго Мерлина, возвратившаго мнѣ мою прежнюю прелесть, чтобы смягчить красотой моей тебя; вѣдь слезы красавицы дѣлаютъ тигровъ — овцами и скалы — мягкими, какъ вата. Влѣпи, влѣпи себѣ эти три тысячи триста плетей по твоему мясистому тѣлу, лютый, неукротимый звѣрь! воодушеви это мужество, которое ты призываешь только для того, чтобы наполнить себѣ брюхо и ротъ. Возврати нѣжность моей кожѣ, мягкость моему характеру, красоту моему образу. Если ты не хочешь смягчиться и послушаться голоса разсудка для меня, сдѣлай это для бѣднаго рыцаря, стоящаго возлѣ тебя; сдѣлай это для господина твоего, чью душу я вижу теперь насквозь, сидящую у него поперегъ горла въ пяти или шести дюймахъ отъ губъ, ожидая твоего отвѣта — мягкаго или суроваго — чтобы выйти черезъ ротъ или возвратиться назадъ въ желудокъ рыцаря».
Услышавъ это, Донъ-Кихотъ ощупалъ горло и сказалъ герцогу: «клянусь Богомъ, герцогъ, Дульцинея сказала правду: у меня, дѣйствительно, душа, какъ арбалетный орѣхъ, стала поперегъ горла.
— Что скажешь на это, Санчо? спросила герцогиня.
— То, что а уже сказалъ, отвѣтилъ Санчо; чорта съ два, чтобы я лептьми, угощалъ себя.
— Плетьми, а не лептьми, перебилъ герцогъ.
— Ахъ, оставьте меня, пожалуста, ваша свѣтлость, проговорилъ Санчо; право мнѣ теперь не до того, чтобы замѣчать какую букву спереди, какую сзади ставить: эти проклятыя плети, что я долженъ влѣпить себѣ, или мнѣ должны влѣпить, до того разстроили меня, что право я не знаю, что я дѣлаю и говорю. Хотѣлось бы мнѣ только узнать отъ ея милости, госпожи Дульцинеи Тобозской, гдѣ это она училась такой удивительной манерѣ упрашивать человѣка о чемъ-нибудь. Ея милость изволитъ просить меня влѣпить себѣ по голому тѣлу нѣсколько тысячъ плетей и называетъ меня куринымъ сердцемъ, лютымъ звѣремъ и разными другими пріятными прозвищами, которыхъ не вынесъ бы самъ чортъ. Да развѣ тѣло у меня изъ чугуна, что-ли? И развѣ мнѣ есть особенное дѣло до того, будетъ ли госпожа Дульцинея очарована или разочарована? Чтобы меня умилостивить, она, кажись, не присылала мнѣ никакой корзины съ бѣльемъ, рубахами, платками, подштанниками (хотя я ихъ и не ношу); и, вмѣсто того, безъ всякихъ корзинъ, посылаетъ мнѣ руготню за руготней; развѣ она не знаетъ нашей пословицы, что оселъ, нагруженный золотомъ, легко взбирается на гору, что подарки разбиваютъ скалы, что молясь Богу, нужно бичевать себя, и что одно возьми стоитъ двухъ я дамъ. А господинъ мой, который долженъ бы обнять и приласкать меня, чтобы сдѣлать мягкимъ, какъ расчесанную вату, обѣщаетъ вмѣсто того привязать меня голаго въ дереву и отсчитать мнѣ вдвое больше плетей, чѣмъ мнѣ назначено. И развѣ всѣ эти сострадательныя сердца не должны были бы разсудить, что онѣ предлагаютъ выпороть себя не оруженосцу, а губернатору, предлагаютъ ему покушать, какъ говорится, меду на своихъ вишняхъ. Пусть эти господа выучатся прежде спрашивать и упрашивать и быть вѣжливыми, потому что неровенъ часъ и человѣкъ не всегда въ хорошемъ расположеніи духа. Меня и безъ того всего коробитъ, когда я взгляну на дырья на своемъ зеленомъ камзолѣ, а тутъ меня упрашиваютъ еще выпороть себя по доброй волѣ; да я также соглашусь на это, какъ на то, чтобы по доброй волѣ сдѣлаться кацикомъ.
— Но, другъ мой, Санчо, сказалъ герцогъ, если ты не смягчишься, какъ свѣжая груша, простись тогда съ островомъ; не могу же я послать своимъ островитянамъ такаго жестокаго, каменнаго губернатора, котораго не трогаютъ ни слезы несчастной красавицы, ни мольбы волшебника, ни могущество мудреца. Одно изъ двухъ, Санчо: или ты самъ себя выпори, или тебя выпорятъ, или повторяю тебѣ: простись съ губернаторствомъ.
— Ваша свѣтлость, господинъ герцогъ, не дадите ли вы мнѣ двухъ дней на размышленіе? отвѣтилъ Санчо.
— Нѣтъ, нѣтъ, сказалъ Мерлинъ; здѣсь, на этомъ самомъ мѣстѣ, въ эту самую минуту, ты долженъ объявить свое рѣшеніе. Или Дульцинея возвратится въ Монтезиносскую пещеру, въ образѣ грубой крестьянки, или въ настоящемъ видѣ — ея отвезутъ въ елисейскія поля, гдѣ она станетъ ожидать твоего искупительнаго бичеванія.