Тихо, какъ процессія, двигалась графиня и ея двѣнадцать дуэній, закрытыя не сквозными, а такими густыни вуалями, что сквозь нихъ не было видно рѣшительно ничего. При появленіи этой процессіи герцогъ, герцогиня, Донъ-Кихотъ и всѣ остальныя лица, бывшія въ саду, встали съ своихъ мѣстъ. Приблизившись въ герцогу, дуэньи остановились и разступились въ обѣ стороны, чтобы дать пройти графинѣ, не покидавшей руки Трифалдина. Герцогъ, герцогиня и Донъ-Кихотъ сдѣлали шаговъ двѣнадцать на встрѣчу ей. Упавши на колѣна передъ хозяевами замка, Долорида сказала не столько нѣжнымъ и звонкимъ, сколько сильнымъ и жесткимъ голосомъ:
— Ваши величія, не будьте такъ предупредительны и любезны къ вашему всенижайшему слугѣ, то есть служанкѣ; меня такое одолѣваетъ горе, что я не чувствую себя въ силдахъ отвѣтить на вашу любезность. Мое неслыханное, удивительное несчастіе уноситъ мысли мои, сама я не знаю куда, должно быть очень далеко, потому что чѣмъ больше я ищу ихъ, тѣмъ меньше нахожу.
— Графиня! отвѣчалъ герцогъ, нужно быть, однако, совершенно безсмысленнымъ, чтобы не признать васъ въ томъ видѣ, въ какомъ мы васъ встрѣчаемъ, достойной самой предупредительной любезности и самой утонченной вѣжливости. Съ послѣднимъ словомъ, и подавъ графинѣ руку, онъ помогъ ей приподняться съ колѣнъ и посадилъ ее возлѣ герцогини, принявшей дуэнью Долориду, какъ нельзя лучше.
Донъ-Кихотъ все время молчалъ, а Санчо умиралъ отъ желанія увидѣть въ лицо графиню Трифалды, или какую-нибудь изъ двѣнадцати дуэній; сдѣлать этого ему, однако, не удалось, пока сами дуэньи не приподняли добровольно своихъ вуалей. Никто между тѣмъ не трогался съ мѣста, и воцарившееся съ саду молчаніе прервала, наконецъ, сама дуэнья Долорида. «Я увѣрена, пресвѣтлѣйшій герцогъ, предивнѣйшая герцогиня, предобрѣйшіе служители», сказала она, «что прегорчайшая судьба моя встрѣтитъ въ премягчайшихъ сердцахъ вашихъ столько же ласковый, сколько сострадательный и великодушный пріемъ; горе мое въ состояніи разжалобить мраморъ, размягчить алмазъ и расплавить сталь самыхъ твердыхъ сердецъ. Но прежде чѣмъ поразить ваши слухи, чтобы не сказать ваши уши, прошу васъ, скажите мнѣ, въ вашемъ ли высокомъ обществѣ находится рыцарь славнѣйшій, Донъ-Кихотъ Ламанчѣйшій и его Пансо оруженосѣйшій».
— Пансо здѣсь, воскликнулъ Санчо, предупреждая всякій другой отвѣтъ, и донъ господинъ Ламанчѣйшій тоже здѣсь; и вы можете, дуэнниссима Долородиссима, говорить, что вамъ угодиссимо, и мы готовиссимы быть вашими слугамиссимы.
— Если ваша скорбь, скорбящая дама, сказалъ въ эту минуту, вставъ съ своего мѣста, Донъ-Кихотъ, можетъ ожидать облегченія отъ силы и мужества какого-нибудь странствующаго рыцаря, то какъ ни слабо мое мужество, какъ ни слаба моя сила, они тѣмъ не менѣе готовы всецѣло служить вамъ. Я Донъ-Кихотъ Ламанчскій, призванный пособлять страждущимъ и недуждущимъ. Поэтому, графиня, вы можете, не заискивая напередъ ничьего расположенія, прямо и безъ обиняковъ, разсказать, какого рода ваше несчастіе. Будьте увѣрены, что васъ слушаютъ люди, съумѣющіе помочь, или по крайней мѣрѣ сочувствовать вамъ.
Услышавъ это, Долорида готова была броситься и даже бросилась къ ногамъ Донъ-Кихота, и, силясь обнять ихъ, воскликнула: «передъ твоими ногами и стопами, какъ передъ поддержкой и опорой странствующаго рыцарства, склоняюсь я, непобѣдимый рыцарь, и хочу облобызать эти самыя ноги, отъ ступней которыхъ я жду и ожидаю исцѣленія скорбей моихъ. О, мужественный странствователь, омрачившій и далеко отъ себя удалившій своими истинными подвигами, сказочные подвиги Амадисовъ, Беліанисовъ и Эспландіановъ.» Обратясь затѣмъ къ Санчо и взявъ его за руку, Долорида сказала ему: «и ты вѣрнѣйшій изъ всѣхъ оруженосцевъ, служившихъ странствующимъ рыцарямъ въ вѣкахъ настоящихъ и прошлыхъ, ты, чья доброта длиннѣе бороды спутника моего Трифалдина, славься тѣмъ, что служа великому Донъ-Кихоту, ты служишь въ извлеченіи всемъ безчисленнымъ рыцарямъ, опоясывавшимъ себя когда бы то не было мечомъ. Заклинаю тебя твоею вѣрностью, твоей добротой, будь моимъ заступникомъ и ходатаемъ передъ твоимъ господиномъ, да поможетъ онъ, не медля ни минуты, этой всеумиленнѣйшей и пренесчастнѣйшей графинѣ«.
— Милая дама! отвѣчалъ Санчо; пусть моя доброта длиннѣе бороды вашего оруженосца, — это для меня не важно; важно то, что бы разлучаясь съ жизнью, душа моя не оказалась бы безъ бороды, а до здѣшнихъ бородъ, право, мнѣ нѣтъ никакого дѣла. И я, безъ всякихъ упрашиваній и выпрашиваній вашихъ, попрошу моего господина, — я знаю онъ меня любитъ, особливо теперь, когда у него есть одно дѣло до меня, — помочь вашей милости, чѣмъ онъ можетъ. Но разскажите ваши несчастія и предоставьте дѣлу сдѣаться самому; никто, въ такомъ случаѣ, повѣрьте, не останется въ накладѣ.
Герцогъ и герцогиня, устроившіе это приключеніе, умирали со смѣху, слушая всѣ эти рѣчи и удивляясь искуству и ловкости графини Трифадлы.
Сѣвши на свое мѣсто, графиня такъ начала свой разсказъ: «въ славномъ царствѣ Кандаѣ, находящемся между великимъ Талробаномъ и южнымъ моремъ, въ двухъ миляхъ отъ Комаринсуаго мыса, царствовала королева дона-Магонція, вдова своего повелителя и мужа, короля Архипелага. Отъ брака ихъ произошла на свѣтъ инфанта Антономазія, наслѣдница королевства; эта инфанта Антономазія воспитывалась и возрастала подъ моимъ опекунствомъ и надзоромъ; такъ какъ я была самая древняя и самая благородная дуэнья ея матери. Переживая день за днемъ, воспитанница моя достигла, наконецъ, четырнадцатилѣтняго возраста и стала такой красавицей, что сама природа не могла создать ничего лучше. Но кромѣ того, что она была красавица, она въ добавокъ вовсе не была дура; а напротивъ, такъ-же умна, какъ прекрасна, а была она, да есть и теперь, — если только неумолимыя Парки и ревнивая судьба не пересѣкли нити ея жизни, чего онѣ, конечно, не сдѣлали: — небо не могло дозволить, чтобы землѣ причиненъ былъ такой страшный вредъ, чтобы кисть прекраснѣйшаго винограда была сорвана зеленою съ вѣтви; если-жъ этого не случилось, такъ, повторяю, она остается и теперь прекраснѣйшей особой на землѣ. Въ эту прекраснѣйшую особу, которую не можетъ достойно восхвалить мой неповоротливый, тяжелый языкъ, влюблялось безчисленное множество туземныхъ и иностранныхъ принцевъ. И между ними, одинъ простой, при дворѣ находившійся, рыцарь, разсчитывая на свою молодость, красоту, живость своего ума и свои достоинства, дерзнулъ обратить взоры на эту чудесную красоту. Если вашему величію не скучно слушать меня, такъ я вамъ скажу, что этотъ рыцарь былъ поэтъ, знаменитый танцоръ и къ тому еще не то что игралъ, а почти говорилъ на гитарѣ; наконецъ, онъ такъ мастерски дѣлалъ птичьи клѣтки, что могъ бы, въ случаѣ нужды, добывать себѣ средства въ жизни однимъ этимъ искуствомъ. Подобнаго рода достоинства и таланты могутъ перевернуть гору, не то что сердце слабой дѣвушки, и однако они не могли бы одолѣть крѣпости моей воспитанницы, еслибъ безстыдный воръ не употребилъ сначала всѣхъ своихъ усилій — одолѣть меня саму. Этотъ извращенный бездѣльникъ задумалъ прежде всего прельстить меня и заставить увлеченную имъ, легкомысленную гувернантку вручить ему ключи отъ крѣпости, ввѣренной ея охраненію. Одинъ Богъ знаетъ какими талисманами обворожилъ онъ меня и подчинилъ себѣ мою волю. Въ особенности пошатнулъ онъ и опрокинулъ твердость мою нѣсколькими куплетами, которые онъ напѣвалъ, по ночамъ, подъ рѣшетчатымъ окномъ моимъ, выходившимъ на маленькую улицу, гдѣ онъ обыкновенно гулялъ; одинъ куплетъ, если память не измѣняетъ мнѣ, былъ такой: