Герцогъ и герцогиня не думали оставлять безъ вниманія вызова, сдѣланнаго Донъ-Кихотомъ ихъ вассалу, соблазнившему дочь донны Родригезъ, но вызванный противникъ Донъ-Кихота былъ во Фландріи, куда онъ бѣжалъ, спасаясь отъ такой тещи, какъ донна Родригезъ, и потому герцогъ задумалъ подставить вмѣсто его гасконскаго лакея Тозилоса, научивъ его, что долженъ онъ дѣлать на предстоявшемъ ему поединкѣ. На третій день герцогъ сказалъ Донъ-Кихоту, что вооруженный какъ слѣдуетъ противникъ рыцаря явится черезъ четыре дня принять предложенный ему бой и съ оружіемъ въ рукахъ будетъ утверждать, что дочь донны Родригезъ лжетъ на половину и даже въ цѣломъ, говоря, будто онъ далъ слово жениться на ней. Съ невыразимымъ удовольствіемъ выслушалъ это Донъ-Кихотъ, обѣщая себѣ со славой выдержать этотъ бой. Онъ считалъ великимъ счастіемъ для себя открывавшуюся ему возможность показать хозяевамъ замка, какъ велика сила его руки; съ восторженной радостью ожидая боя, ему казались четыре дня ожиданія четырьмя вѣками. Но пусть проходятъ эти дни также, какъ многое прошло на свѣтѣ, мы оставимъ пока Донъ-Кихота и возвратимся къ полу-грустному, полу-довольному Санчо, возвращавшемуся къ своему господину, общество котораго омъ предпочиталъ управленію всевозможными островами.

Немного удалившись отъ своего острова, — Санчо, правду сказать, никогда не приходило въ голову справиться, гдѣ онъ губернаторствовалъ: на островѣ-ли, въ городѣ, въ мѣстечкѣ, въ деревнѣ,— онъ увидѣлъ на дорогѣ шесть нищихъ пилигримовъ съ ихъ странническими посохами, изъ тѣхъ, которые поя вымаливаютъ милостыню. Поровнявшись съ Санчо, они выстроились въ два ряда и принялись петь на своемъ языкѣ. Ничего не понимая въ немъ Санчо разобралъ только одно слово милостыня, объяснившее ему все остальное; человѣкъ, по словамъ Сидъ Гамеда, чрезвычайно сострадательный, онъ вынулъ изъ котомки ломоть хлѣба съ кускомъ сыра, которымъ запасся на островѣ, и подалъ его нищимъ, показавъ имъ знаками, что ничего другаго у него нѣтъ. Нищіе съ радостью взяли подаяніе, восклицая: гельтъ, гельтъ.

«Я не понимаю, что вамъ нужно, добрые люди», сказалъ Санчо. Въ отвѣтъ на это одинъ пилигримъ вынулъ изъ-за пазухи кошелекъ и показалъ Санчо, что братія проситъ денегъ. Приложивъ большой палецъ въ горлу и разставивъ въ воздухѣ остальные, Санчо далъ этимъ понять нищимъ, что въ карманѣ у него нѣтъ ничего; и пріударивъ затѣмъ своего осла поѣхалъ дальше. Но одинъ изъ нищихъ, оглядѣвъ его съ ногъ до головы, бросился въ слѣдъ за нимъ, схватилъ его за поясъ и громко закричалъ Санчо на чистомъ испанскомъ языкѣ: «Боже! кого я вижу, неужели это добрый сосѣдъ мой Санчо Пансо? Да, это онъ, безъ всякаго сомнѣнія, потому что я не сплю и не пьянъ». Санчо былъ очень удивленъ, услышавъ, что его называютъ по имени и увидѣвъ, что его обнимаетъ какой-то нищій пилигримъ. Молча — долго и внимательно смотрѣлъ онъ на него, но не могъ узнать, кто это.

— Братъ Санчо Пансо, сказалъ нищій, развѣ не узнаешь ты сосѣда твоего мориска Рикота, разнощика изъ твоей деревни?… Услышавъ это, Санчо сталъ пристально вглядываться въ нищаго, и мало-по-малу узналъ знакомыя черты своего земляка. Не сходя съ осла, онъ сказалъ, обнимая Рикота: «какой же чортъ могъ бы узнать тебя, Рикотъ, въ этомъ платьѣ? Кто это такъ нарядилъ тебя и какъ рѣшился ты прійти въ Испанію; — вѣдь если тебя поймаютъ здѣсь, не сдобровать тебѣ«.

— Если ты не выдашь меня, Санчо, отвѣтилъ пилигримъ, никто, я увѣренъ, не узнаетъ меня въ этомъ видѣ. Но сойдемъ съ дороги и отправимся въ этотъ лѣсокъ; тамъ мы отдохнемъ и закусимъ. Ты тоже закусишь съ моими хорошими товарищами, и я разскажу тебѣ, что случилось со мною, со дня моего ухода изъ деревни, послѣ приказа его величества, грозившаго послѣднимъ остаткамъ нашей несчастной націи.

Санчо охотно согласился на это, и Рикотъ, переговоривъ съ своими товарищами, отправился въ лѣсокъ, расположенный недалеко отъ большой дороги. Тамъ пилигримы, все молодые, красивые люди, кромѣ престарѣлаго Рикота, сложили на землю посохи, скинули свои дорожные плащи и, оставшись въ однихъ камзолахъ, усѣлись на землѣ, вынули котомки, плотно набитыя провизіей, за двѣ версты возбуждавшей жажду, и разложили за тѣмъ на травяной скатерти хлѣбъ, соль, ножи, орѣхи, овечьи сыры и кости отъ окороковъ, которыя можно было если не грызть, то по крайней мѣрѣ сосать. Кромѣ того они достали икру, вещество сильно возбуждающее жажду и вдоволь оливъ, правда сухихъ и безъ всякой приправы, но вкусныхъ и удобныхъ и для жеванія въ свободное время. Но всего ярче сіяли на этомъ банкетѣ шесть мѣховъ вина; — каждый пилигримъ досталъ изъ своей котомки по одному мѣху, и самъ добрый Рикотъ, преобразившійся изъ мориска въ нѣмца, досталъ также свой мѣхъ, — по величинѣ онъ могъ поспорить съ пятью остальными. За тѣмъ пилигримы принялись медленно, но съ большимъ апетитомъ закусывать, отвѣдывая куски разныхъ яствъ остріемъ ножа. Закусивши они приподняли руки съ мѣхами вина, устремили глаза къ небу и, качая головами, приложили горлышки бутылокъ ко рту. Показывая этимъ сколько удовольствія доставляетъ имъ такого рода занятіе, они оставались въ одномъ положеніи нѣсколько времени, вливая въ себя вино. Глядя на это, Санчо чувствовалъ себя какъ нельзя болѣе довольнымъ, и взявши у Рикота мѣхъ съ виномъ, принялся распивать его съ такимъ же удовольствіемъ, какъ и остальная компанія. Четыре раза мѣха подносили во рту, въ пятый поднести ихъ было невозможно; въ общему горю они стали сухими и плоскими, какъ тростникъ. Отъ времени до времени каждый изъ пилигримовъ соединилъ правую руку свою съ рукою Санчо, говоря: «испанцы и нѣмцы въ дружеской компаніи, на что Санчо отвѣчалъ: клянусь Богомъ, правда. Послѣ чего онъ разражался смѣхомъ, продолжавшимся съ часъ времени и забывалъ тогда все, что приключилось съ нимъ во время его губернаторства. За питьемъ и ѣдой, дѣло извѣстное, забываются всякія невзгоды. Конецъ попойки сталъ началомъ сна, и пилигримы захрапѣли на травѣ, служившей имъ скатертью и столомъ. Не спали только Санчо и Рикотъ, потому что они больше ѣли, чѣмъ пили. Отошедши немного въ сторону, они усѣлись подъ букомъ, и тѣмъ временемъ, какъ товарищи его пилигримы сладко спали себѣ, Рикотъ чистымъ испанскимъ языкомъ, не примѣшивая ни одного маврскаго слова, разсказалъ Санчо Пансо свою исторію:

— Ты очень хорошо знаешь, другъ мой и пріятель Санчо, говорилъ онъ, въ какой ужасъ привелъ насъ эдиктъ его величества, изданный противъ нашей бѣдной націи; мнѣ, по крайней мѣрѣ, казалось, что наказаніе со всею силою обрушилось на меня и на дѣтей моихъ ранѣе того времени, которое назначено было намъ для оставленія Испаніи. Какъ человѣкъ, знающій что его должны выпроводить изъ его дома, я благоразумно позаботился пріискать себѣ другой, въ который бы я могъ переселиться. Раньше другихъ я рѣшился покинуть Испанію одинъ, и отправился отъискивать такое мѣсто, куда бы я могъ спокойно отвезти семейство, безъ той торопливости, съ какою приходилось отправляться изъ Испаніи другимъ Морискамъ. Я и другіе старики наши догадались, что этотъ указъ былъ не простой угрозой, какъ думали нѣкоторые, но настоящимъ закономъ, который будетъ исполненъ въ свое время; въ особенности убѣдился я въ этомъ, узнавши о такихъ безумныхъ и преступныхъ замыслахъ нѣкоторыхъ Морисковъ, что энергическое рѣшеніе короля казалось мнѣ сдѣланнымъ по вдохновенію свыше. Не то, чтобы мы были преступны; между вами встрѣчаются искренніе христіане, но ихъ было такъ немного, что они не могли составить противодѣйствія противной сторонѣ: призрѣвать же столькихъ враговъ въ государствѣ, значило бы вскармливать на груди своей змѣю. И мы по справедливости изгнаны; — наказаніе легкое, по мнѣнію нѣкоторыхъ, но въ сущности самое ужасное, какому могли насъ подвергнуть. Гдѣ бы мы ни были, мы будемъ оплакивать Испанію; все таки въ ней мы родились и она стала нашей настоящей отчизной; въ Варварійскихъ и другихъ странахъ Африки, гдѣ мы надѣялись пріютиться, гдѣ мы думали, насъ встрѣтятъ, какъ братьевъ, насъ оскорбляютъ, съ нами обращаются тамъ хуже чѣмъ гдѣ бы то ни было. Увы! мы узнали счастіе только тогда, когда потеряли его, и всѣ мы такъ сильно хотѣли бы возвратиться въ Испанію, что большая часть изъ нашихъ, умѣющихъ говорить по испански, воазращаются сюда назадъ, оставляя на произволъ судьбы своихъ женъ и дѣтей; до того любимъ мы эту дорогую для насъ страну: — теперь только познали мы, какъ сладка любовь къ родинѣ. Покинувъ, какъ я говорилъ тебѣ, свою деревню, я отправился во Францію, и хотя тамъ насъ приняли очень радушно, тѣмъ не менѣе я пожелалъ увидѣть побольше странъ прежде, чѣмъ рѣшить гдѣ мнѣ поселиться. Изъ Франціи я отправился въ Италію, потомъ въ Германію, и мнѣ показалось, что въ Германіи можно жить всего свободнѣе. Тамъ каждый живетъ, какъ знаетъ, никому дѣла нѣтъ до другаго, и въ большой части Германскихъ земель господствуетъ полная свобода совѣсти. Я поселился въ одной деревнѣ, около Аугсбурга, и потомъ присоединился въ этимъ пилигримамъ, приходящимъ каждогодно посѣщать святыни Испанскія, на которыя они смотрятъ, какъ на свой новый свѣтъ, разсчитывая здѣсь на хорошую и вѣрную поживу. Пилигримы эти исхаживаютъ обыкновенно почти всю Испанію вдоль и поперегъ, и нѣтъ ни одной деревни, гдѣ бы ихъ не накормили и не напоили и гдѣ не собрали бы они, худо, худо, реалъ деньгами. Такимъ образомъ они возвращаются назадъ съ сотнягой ефимковъ въ карманѣ; обмѣнявъ ихъ на золото и спрятавъ въ свои посохи, или какъ-нибудь иначе, они относятъ эти деньги на родину, въ глазахъ портовой и пограничной стражи, осматривающей путешественниковъ на границѣ. Теперь, Санчо, я отправляюсь за своимъ богатствомъ, которое я зарылъ въ землю; сдѣлать это я могу безопасно, потому что деньги мои зарыты за деревней, потомъ хочу написать женѣ и дочери, или самому отправиться въ нимъ изъ Валенсіи въ Алжиръ, и поискать тамъ средствъ перевезти ихъ во Францію, а оттуда въ Германію, гдѣ Богъ, будемъ надѣяться, не оставитъ насъ, потому что дочь моя Рикота и жена Франциска истинныя католички, да и самъ я болѣе христіанинъ, чѣмъ мавръ, и ежедневно молю Бога, да просвѣтитъ Онъ меня свѣтомъ мудрости, чтобъ я постигъ какъ мнѣ служить Ему. Удивляетъ меня только, почему жена и дочь моя отправились въ Варварійскія земли, а не во Францію, гдѣ онѣ могли бы жить, какъ христіанки.

— Другъ Рикотъ, отвѣтилъ Санчо; должно быть нельзя было выбирать имъ гдѣ поселиться; ихъ увезъ отсюда Жуанъ Тіопеіо, братъ твоей жены: онъ, ты знаешь, заклятый мавръ, и увезъ ихъ въ лучшую, по его мнѣнію, страну. Долженъ я сказать тебѣ еще, не напрасно ли ты другъ мой, отправляешься за тѣмъ, что ты зарылъ въ землю; у жены твоей и шурина пропало, какъ говорили, много денегъ и жемчугу.

— Можетъ быть, сказалъ Рикотъ; но только я знаю, что ничья рука не тронула того, что я зарылъ; я никому не сказалъ, гдѣ я спряталъ деньги, опасаясь какого-нибудь несчастія. И если ты хочешь, другъ Санчо, отправиться со мною и помочь мнѣ достать мои деньги, я дамъ тебѣ двѣсти ефимковъ. Они пригодились бы тебѣ; я знаю, ты въ нуждѣ теперь.

— Съ большимъ удовольствіемъ помогъ бы тебѣ, отвѣтилъ Санчо, но только я человѣкъ не жадный, иначе я не выпустилъ бы сегодня утромъ изъ рукъ своихъ такого мѣста, на которомъ могъ бы украсить золотомъ стѣны своего дома, и раньше полугода вкушать съ серебрянныхъ блюдъ. Вотъ поэтому, да еще потому, что я бы измѣнилъ, какъ мнѣ кажется, королю, помогая врагамъ его, я не отправлюсь съ тобою, хотя бы ты не только пообѣщалъ мнѣ двѣсти ефимковъ, а отсчиталъ бы сейчасъ четыреста — чистыми деньгами.