— Еще бы не счастливымъ, отвѣтилъ Санчо; но я бы попросилъ вашу милость сказать мнѣ, почему испанцы, вступая въ сраженіе, восклицаютъ: святой Іаковъ, и сомкнись Испанія. Развѣ Испанія открыта и ее не мѣшало бы замкнуть? или что это за церемонія такая?
— Какъ ты простъ, Санчо; подумай, что этому великому рыцарю Багрянаго креста, небо судило быть патрономъ Испаніи, особенно въ кровавыхъ столкновеніяхъ испанцевъ съ маврами. Поэтому испанцы призываютъ его во всѣхъ битвахъ, какъ своего заступника, и не разъ видѣли, какъ самъ онъ вламывался въ легіоны сарацинъ и разгромлялъ ихъ; истину эту я могъ бы подтвердить множествомъ примѣровъ, заимствованныхъ изъ самыхъ достовѣрныхъ испанскихъ исторій.
Круто перемѣнивъ разговоръ, Санчо сказалъ своему господину: «удивляетъ меня право безстыдство этой Альтизидоры, горничной герцогини. Должно быть ее сильно ранила злодѣйка-любовь, этотъ слѣпой, или лучше сказать совсѣмъ безглавый охотникъ, подстрѣливающій, какъ говорятъ, все, что видитъ; и если онъ изберетъ своею мишенью сердце, то попадаетъ въ него, какъ бы оно ни было мало, и со всѣхъ сторонъ пронзитъ его своими стрѣлами. Слышалъ я впрочемъ, что отъ скромныхъ, благоразумныхъ дѣвушекъ стрѣлы эти отскакиваютъ и разбиваются, но въ Альтизидору онѣ, напротивъ того, скорѣе углубляются.
— Да, Санчо, сказалъ Донъ-Кихотъ, любовь попираетъ разсудокъ и всякое приличіе. Альтизидора, ты видѣлъ, безъ всякаго стыда открылась мнѣ въ своихъ желаніяхъ, которыя больше смутили меня, чѣмъ расположили къ ней.
— Неслыханная жестокость, страшная неблагодарность! воскликнулъ Санчо, я бы кажется при первомъ намекѣ отдался бы ей съ руками и ногами. О, каменное сердце, чугунная грудь, желѣзная душа! Но только я не знаю право, что нашла она въ вашей милости такого, чтобы такъ влюбиться въ васъ, какой нарядъ, какая красота, какая милость такъ обворожила ее? Ни вашъ нарядъ, ни ваша красота, ни что-нибудь подобное, отдѣльно и вмѣстѣ взятое, не могли, кажется заставить ее полюбить васъ. Я часто оглядываю вашу милость съ ногъ до послѣдняго волоска на головѣ и вижу, что вы скорѣе созданы пугать людей, чѣмъ влюблять ихъ въ себя. Красота, говорятъ, всего скорѣе возбуждаетъ любовь, а между тѣмъ вы вовсе не красивы, изъ-за чего же этой дѣвушкѣ сходить съ ума по васъ.
— Санчо! есть два рода красоты, сказалъ Донъ-Кихотъ: душевная и тѣлесная. Красота душевная выказывается и блистаетъ въ умѣ, щедрости, благосклонности, вѣжливости; все это можетъ встрѣтиться у человѣка вовсе некрасиваго. И однако эта красота способна внушить къ себѣ не менѣе пламенную и продолжительную любовь, какъ и красота тѣлесная. Я знаю очень хорошо, что я некрасивъ, но и не безобразенъ, а человѣку, обладающему душевной красотой довольно быть не уродомъ, чтобы внушить въ себѣ самую пламенную любовь.
Продолжая разговоръ въ этомъ родѣ, наши искатели приключеній углубились въ лѣсъ, пролегавшій вблизи дороги, и Донъ-Кихотъ неожиданно очутился въ зеленыхъ, шелковыхъ сѣткахъ, протянутыхъ отъ одного дерева въ другому. Не понимая, что бы это могло быть, онъ сказалъ Санчо: «мнѣ кажется, что эти сѣтки — это одно изъ самыхъ странныхъ приключеній, какія случались съ нами. Пусть меня повѣсятъ, если преслѣдующіе меня со всѣхъ сторонъ волшебники не рѣшились задержать меня на пути, въ наказаніе за то, что я такъ сурово обошелся съ Альтизидорой. Но я скажу имъ, что еслибъ эти сѣтки были не изъ зеленаго шелку, а тверды, какъ алмазъ или крѣпче тѣхъ затворовъ, въ которые ревнивый Вулканъ замкнулъ Венеру и Марса, я и тогда разорвалъ бы ихъ, какъ бумажную нитку». И онъ собрался было уже ѣхать дальше и разорвать всѣ эти сѣтки, когда неожиданно увидѣлъ, выходившихъ изъ подъ кущи деревъ, двухъ прекрасныхъ пастушекъ, или двухъ красавицъ, одѣтыхъ, какъ пастушки, только вмѣсто кожаныхъ корсетовъ ни нихъ надѣты были тонкіе, парчевые, — а юбки были сшиты изъ золототканной матеріи. Разсыпавшіеся локонами по плечамъ волосы ихъ были такъ свѣтлы, что могли спорить съ самимъ солнцемъ. Головы ихъ были покрыты гирляндами, сплетенными изъ зеленаго лавру и краснаго мирту. На видъ имъ было лѣтъ 16, 17. Появленіе ихъ удивило Санчо, ошеломило Донъ-Кихота, остановило движеніе солнца и удерживало всѣхъ въ какомъ-то чудномъ молчаніи, прерванномъ одной изъ пастушекъ. — «Не разрывайте, пожалуйста, этихъ сѣтокъ», сказала она Донъ-Кихоту, «мы ихъ устроили для нашей забавы, а не для того, чтобы задержать васъ. Угадывая вашъ вопросъ, зачѣмъ мы протянули ихъ и кто мы такія, я отвѣчу вамъ въ немногихъ словахъ. Въ одной деревнѣ, въ двухъ миляхъ отсюда, живутъ нѣсколько гидальго и другихъ благородныхъ лицъ, и вотъ мужья, отцы, братья ихъ условились съ своими женами, дочерьми, сестрами, друзьями и родственниками заходить сюда для развлеченія, потому что это одно изъ самыхъ пріятныхъ мѣстъ въ окрестностяхъ. Мы устроиваемъ здѣсь новую пасторальную Аркадію; женщины приходятъ сюда одѣтыми, какъ пастушки, мужчины, вамъ пастухи. Мы выучили на память двѣ эклоги; одну: знаменитаго Гарсиласко де ла Веги, другую по португальски великаго Камоэнса, но не представляли ихъ еще, потому что мы только вчера пріѣхали сюда. Въ зелени, на берегу ручья, орошающаго эти мѣста, мы разбили нѣсколько палатокъ. Прошлой ночью мы протянули по деревьямъ сѣтки, чтобы ловить птицъ, которыя придутъ укрыться здѣсь отъ поднятаго нами шума. Если вамъ угодно быть нашимъ гостемъ, вы доставите намъ большое удовольствіе и сами весело проведете время, потому что мы не позволяемъ нигдѣ пріютиться здѣсь скукѣ и грусти.
Пастушка смолкла и Донъ-Кихотъ отвѣтилъ ей: «прекрасная и благородная дама! Встрѣтивъ купающуюся Діану, Актеонъ вѣроятно удивленъ былъ не болѣе, чѣмъ я теперь, встрѣчая вашу красоту. Я не могу не отозваться съ похвалой объ устроенномъ вами развлеченіи и очень благодаренъ вамъ за ваше приглашеніе. Если я могу быть, съ своей стороны, чѣмъ-нибудь полезнымъ, вамъ остается только сказать и будьте увѣрены, васъ послушаютъ. Мое званіе обязываетъ меня быть благодарнымъ и благосклоннымъ во всѣмъ, въ особенности къ такимъ дамамъ, какъ вы. Если-бы эти сѣтки, занимающія такое маленькое пространство, покрывали бы весь земной шаръ, я направился бы отъискивать новые міры, чтобы только не испортить работы вашихъ рукъ; и чтобы вы могли сколько-нибудь повѣрить этой гиперболѣ, узнайте, что вамъ говоритъ это Донъ-Кихотъ Ламанчскій, если только когда-нибудь вы слышали это имя».
— Безцѣнный другъ души моей! воскликнула другая пастушка, какое счастіе, душа моя! съ нами говоритъ самый мужественный, самый влюбленный, самый вѣжливый рыцарь, какой когда либо существовалъ на свѣтѣ, если только напечатанная исторія дѣлъ его не лжетъ. Рядомъ съ нимъ — готова биться объ закладъ, — стоитъ оруженосецъ его, Санчо-Пансо, самый милый и остроумный человѣкъ на свѣтѣ.
— Правда ваша, сказалъ Санчо, я этотъ самый остроумный оруженосецъ, а это мой господинъ, тотъ самый Донъ-Кихотъ Ламанчскій, о которомъ говорятъ и печатаютъ.