— Господинъ мой! говорилъ Санчо, дѣло клеится; жена моя готова отпустить меня съ вашей милостью всюду, куда только не заразсудится вамъ отправиться.
— Заблагоразсудится, а не заразсудится, замѣтилъ Донъ-Кихотъ.
— Я ужъ, кажется, нѣсколько разъ просилъ васъ не перебивать меня на словахъ, когда вы понимаете, что я хочу сказать, отвѣтилъ Санчо. Если же вы не поймете чего, тогда скажите мнѣ прямо: Санчо, я не понимаю тебя, и если послѣ этого я опять выражусь непонятно, тогда поправляйте меня, потому что я человѣкъ очень рыхлый.
— Рыхлый человѣкъ? Опять не понимаю — перебилъ Донъ-Кихотъ.
— Человѣкъ рыхлый, это, какъ вамъ сказать, это то, что я… такъ себѣ, бормоталъ Санчо.
— Еще меньше понимаю тебя, прервалъ Донъ-Кихотъ.
— Ну, если вы и теперь не понимаете меня, тогда, право, я не знаю какъ и говорить съ вами.
— Санчо, я, кажется, понялъ тебя. Ты хочешь сказать, будто ты такъ мягокъ, послушенъ и сговорчивъ, что не станешь противорѣчить мнѣ, и во всемъ послѣдуешь моимъ совѣтамъ.
— Клянусь! вы меня поняли сразу, но нарочно притворились непонятливымъ, чтобы сбить меня съ толку и заставить сказать сотню глупостей.
— Быть можетъ; — но, скажи мнѣ, что говоритъ Тереза?