Наконецъ Донъ-Кихотъ умеръ, исполнивъ послѣдній христіанскій долгъ и пославъ не одно проклятіе рыцарскимъ книгамъ. Нотаріусъ говорилъ, что онъ не читалъ ни въ одной рыцарской книгѣ, чтобы какой-нибудь странствующій рыцарь умеръ на постели такой тихо христіанскою смертью, какъ Донъ-Кихотъ, отошедшій въ вѣчность среди неподкупныхъ рыданій всѣхъ окружавшихъ его болѣзненный одръ. Священникъ просилъ нотаріуса формально засвидѣтельствовать, что дворянинъ Алонзо Кихано, прозванный добрымъ и сдѣлавшійся извѣстнымъ подъ именемъ Донъ-Кихота Ламанчскаго перешелъ отъ жизни земной къ жизни вѣчной, чтобы не позволить какому-нибудь самозванцу Сидъ Гамедъ-Бененгели воскресить покойнаго рыцаря и сдѣлать его небывалымъ героемъ безконечныхъ исторій.
Таковъ былъ конецъ знаменитаго рыцаря Донъ-Кихота Ламанчскаго. Сидъ Гамедъ-Бененгели не упоминаетъ о мѣстѣ рожденія его, вѣроятно съ намѣреніемъ заставить всѣ города и мѣстечки Ламанча спорить о высокой чести быть его родиной, подобно тому, какъ семь городовъ оспаривали одинъ у другаго честь быть родиной Гомера. Умолчимъ о рыданіяхъ Санчо, племянницы и экономки; пройдемъ молчаніемъ и своеобразныя эпитафіи, сочиненныя къ гробу Донъ-Кихота, упомянемъ только объ одной, написанной Самсономъ Карраско; вотъ она:
«Здѣсь лежитъ прахъ безстрашнаго гидальго, котораго не могла ужаснуть сама смерть, раскрывая предъ нимъ двери гроба. Не страшась никого въ этомъ мірѣ, который ему суждено было удивить и ужаснуть, онъ жилъ какъ безумецъ, и умеръ какъ мудрецъ».
— Здѣсь мудрый Сидъ-Гамедъ Бененгели положилъ свое перо и воскликнулъ, обращаясь въ нему: О перо мое, хорошо или дурно очиненное, — не знаю — отнынѣ станешь висѣть ты на этой мѣдной проволокѣ, и проживешь на ней многіе и многіе вѣки, если только не сниметъ и не осквернитъ тебя какой-нибудь бездарный историкъ. Но прежде чѣмъ онъ прикоснется въ тебѣ, ты скажи ему:
«Остановись, остановись, измѣнникъ! да не коснется меня ничья рука! Мнѣ, мнѣ одному, король мой, предназначено совершить этотъ подвигъ».
Да, для меня одного родился Донъ-Кихотъ, какъ я для него.
Онъ умѣлъ дѣйствовать, а я — писать. Мы составляемъ съ нимъ одно тѣло и одну нераздѣльную душу, на перекоръ какому-то самозванному тордегиласскому историку, который дерзнулъ или дерзнетъ писать своимъ грубымъ, дурно очиненнымъ страусовымъ перомъ похожденія моего славнаго рыцаря. Эта тяжесть не по его плечамъ, эта работа не для его тяжелаго ума, и если ты когда-нибудь встрѣтишь его, скажи ему, пусть не тревожитъ онъ усталыхъ и уже тлѣющихъ костей Донъ-Кихота; пусть не ведетъ онъ его, на перекоръ самой смерти въ старую Кастилію,[32] вызывая его изъ могилы, гдѣ онъ лежитъ вытянутымъ во весь ростъ, не имѣя возможности совершить уже третій выѣздъ. Чтобы осмѣять всѣ выѣзды странствующихъ рыцарей, довольно и тѣхъ двухъ, которые онъ совершилъ на удивленіе и удовольствіе всѣмъ — до кого достигла вѣсть о немъ въ близкихъ и далекихъ краяхъ. Сдѣлавши это, ты исполнишь христіанскій свой долгъ, подашь благой совѣтъ желающему тебѣ зла, а я — я буду счастливъ и гордъ, считая себя первымъ писателемъ, собравшимъ отъ своихъ писаній всѣ тѣ плоды, которыхъ онъ ожидалъ. Единымъ моимъ желаніемъ было предать всеобщему посмѣянію сумазбродно лживыя рыцарскія книги, и, пораженныя на смерть истинной исторіей моего Донъ-Кихота, онѣ тащатся уже пошатываясь и скоро падутъ и во вѣки не подымутся. — Прощай!
КОНЕЦЪ.