Санчо поспѣшилъ встать и пропустить мнимую Дульцинею, отъ души восхищенный удачными результатами придуманнаго имъ обмана, выпутавшаго его изъ весьма затруднительнаго положенія.
Когда воображаемой Дульцинеѣ дана была дорога, она ударяла своего осла гвоздемъ, насаженнымъ на палку, стараясь погнать его во всю рысь. Но оселъ, чувствуя на своей кожѣ гвоздь чаще обыкновеннаго, началъ выдѣлывать такіе прыжки, что въ концѣ концовъ свалилъ мнимую Дульцинею на землю.
Влюбленный рыцарь поспѣшилъ въ ней на помощь, между тѣмъ какъ Санчо кинулся поправлять сѣдло, съѣхавшее у осла ея на самый животъ. Когда сидѣніе Дульцинеи было исправлено, Донъ-Кихотъ хотѣлъ на рукахъ донести свою очарованную даму до ея осла, но мнимая Дульцинея освободила его отъ этого труда. Протянувъ руки въ шеѣ своего осла и опершись за нее, она сдѣлала шага три назадъ и потомъ, вскочивъ на него легче сокола, она въ то же мгновенье сидѣла уже верхомъ.
— Клянусь Святымъ Рохомъ! воскликнулъ Санчо, наша царица легче лани и заткнетъ за поясъ любаго оруженосца Кордовы и Мексики. Каково! въ одинъ прыжокъ очутиться верхомъ на конѣ и, посмотрите, посмотрите, какъ она, безъ шпоръ, пришпориваетъ своего иноходца, да и свита не отстаетъ отъ нее; всѣ онѣ несутся какъ вихрь. Санчо говорилъ правду, потому что крестьянки мчались во весь опоръ, по крайней мѣрѣ съ полмили.
Донъ-Кихотъ проводилъ ихъ глазами, и когда онѣ скрылись у него изъ виду, сказалъ Санчо: «другъ мой! ты видишь теперь, до чего простирается ненависть во мнѣ волшебниковъ. Ты видишь, въ какимъ презрѣннымъ уловкамъ прибѣгаютъ они, чтобы лишать меня того блаженства, которое могъ я испытать, созерцая красоту Дульцинеи. О, былъ ли на свѣтѣ человѣкъ несчастнѣе меня. Не служу ли я олицетвореніемъ несчастія? измѣнники! не довольствуясь превращеніемъ Дульцинеи въ грубую мужичку, не довольствуясь тѣмъ, что показали мнѣ мою даму въ образѣ, недостойномъ ея званія и прелестей, они лишили еще ее того ароматнаго дыханія, которое отличаетъ дамъ высокаго происхожденія, не выходящихъ изъ міра духовъ и цвѣтовъ. Знаешь ли, Санчо, въ ту минуту, когда я приблизился къ Дульцинеѣ, чтобы посадить ее, по твоему на коня, а по моему осла, отъ нее такъ понесло лукомъ, что сердце во мнѣ перевернулось.
— Подлые и презрѣнные волшебники! воскликнулъ Санчо, неужели жъ не придется мнѣ увидѣть васъ вздернутыми всѣхъ вмѣстѣ за одной осинѣ? Много вы можете и много творите вы зла, но развѣ мало было для васъ, презрѣнная сволочь, превратить жемчугъ очей ея въ козлиные глаза, нити золотыхъ волосъ во что-то похожее на хвостъ рыжей коровы, словомъ, все прелестное въ отвратительное; въ чему вы лишили ее еще того природнаго аромата, который могъ бы напоминать нѣсколько о томъ, что скрыто подъ ея отвратительной наружностью; я, впрочемъ, продолжалъ онъ, видѣлъ въ ней только одну красоту, не помрачавшуюся никакими пятнами, а усиленную еще родимымъ пятномъ надъ верхнею губою, покрытымъ семью или осмью рыжими волосами, которые казались мнѣ нитами чистѣйшаго золота.
— Судя по отношенію, существующему между родимыми пятнами на лицѣ съ пятнами на тѣлѣ, замѣтилъ Донъ-Кихотъ, у Дульцинеи должно быть такое же родимое пятно на правомъ бедрѣ, только мнѣ кажется, что такіе большіе волосы, какъ ты говоришь, не могутъ рости на родимыхъ пятнахъ; это не въ порядкѣ вещей.
— Клянусь Богомъ! они чрезвычайно идутъ къ ней, отвѣтилъ Санчо.
— Въ этомъ я увѣренъ, сказалъ Донъ-Кихотъ, потому что природа не дала Дульцинеѣ ничего, что не было бы олицетвореннымъ совершенствомъ; и эти родимыя пятна, о которыхъ упомянулъ ты, конечно, не составляютъ недостатковъ, а напротивъ, усиливаютъ еще ея ослѣпительныя прелести. Но скажи мнѣ, Санчо, какого рода у нее было сѣдло?
— Арабское, съ такимъ богатымъ чепракомъ, что, право, оно стоитъ половины королевства.