Глава XII
Ночь, послѣдовавшую за встрѣчей Донъ-Кихота съ колесницей смерти, рыцарь провелъ съ своимъ оруженосцемъ подъ широкой тѣнью величественныхъ деревьевъ, гдѣ наши искатели приключеній и поужинали чѣмъ Богъ послалъ. За ужиномъ Санчо сказалъ своему господину: «Согласитесь, ваша милость, что я очень глупо распорядился бы, выбравъ въ награду себѣ, вмѣсто трехъ жеребятъ, трофеи вашего послѣдняго приключенія. Да! справедлива эта пословица: лучше синица въ руки, чѣмъ журавль въ небѣ.»
— Пожалуй, отвѣчалъ Донъ-Кихотъ; но только ты врядъ-ли былъ бы въ убыткѣ, еслибъ допустилъ меня расправиться съ этими комедіянтами какъ я хотѣлъ, потому что теперь въ рукахъ твоихъ былъ бы золотой императорскій вѣнецъ и разрисованныя крылья купидона.
— Виданное ли дѣло, отвѣчалъ Санчо, золотой вѣнецъ у комедіянта; мѣдный или жестяной, это такъ…
— Ты правъ, сказалъ Донъ-Кихотъ. Въ самомъ дѣлѣ, странно было бы дѣлать театральныя принадлежности изъ драгоцѣнныхъ матеріаловъ. Онѣ должны быть такъ же обманчивы, какъ и обставляемыя ими событія. Кстати, Санчо, въ слову о театрѣ, посовѣтую тебѣ не пренебрегать ни драматическими авторами, ни актерами; тѣ и другіе составляютъ классъ людей, весьма полезныхъ во всякомъ обществѣ. Сцена — это зеркало, отражающее въ себѣ во всѣхъ подробностяхъ нашу жизнь. Она показываетъ намъ чѣмъ мы должны быть, и что мы въ самомъ дѣлѣ. Другъ мой! ты вѣроятно видѣлъ піесы, въ которыхъ дѣйствующими лицами были короли, монахи, рыцари, дамы и иные персоналы? Одинъ представлялъ фанфарона, другой — плута, третій — солдата, четвертый — влюбленнаго и т. д., но это продолжалось только до конца піесы; по окончаніи ея, каждый сбрасывалъ съ себя маску, и за кулисами всѣ становились равными.
— Все это я видѣлъ, сказалъ Санчо.
— Другъ мой, не то ли же самое происходитъ и на сценѣ міра; и на ней играютъ императоры и другія лица, встрѣчаемыя на театральныхъ подмосткахъ. Когда же съ нашей жизнью оканчивается и наша общественная роль, когда смерть сниметъ возвышавшія и унижавшія васъ мишурныя мантіи, тогда въ могилѣ всѣ мы становимся равными.
— Въ частую доводилось мнѣ слышать это старое, впрочемъ, сравненіе, всегда напоминающее мнѣ шахматную игру, отвѣчалъ Санчо; въ шахматахъ тоже каждой фигурѣ дается на время игры извѣстный чинъ, но чуть только игра кончилась, шашки смѣшиваютъ и кидаютъ въ коробку, какъ людей въ могилу, безъ всякаго вниманія въ прежнему ихъ званію.
— Я нахожу, Санчо, что ты съ каждымъ днемъ становишься умнѣе, замѣтилъ Донъ-Кихотъ.
— Еще бы, сказалъ Санчо. что день толкаясь около вашей милости, я долженъ былъ, кажется, кое чему научиться. самая песчаная, ничего не родящая почва. то и дѣло удобряемая и окуриваемая даетъ, наконецъ, хорошую жатву; а чѣмъ были ваши разговоры, какъ не удобряющимъ средствомъ для невоздѣланной почвы моего ума, и она съ помощью Божіей окажется, я, надѣюсь, достойной потраченныхъ на нее трудовъ.