— Да. Двадцать лет тому назад я порядочно стрелял, — говорил Калеб с непонятной скромностью. — Это все очень легко. А вот я покажу несколько настоящих штук.
В двадцати пяти шагах он положил рядом три патрона и тремя последовательными выстрелами сбил их один за другим. Затем он спрятал револьвер в боковой карман куртки, зарядил его, не вынимая оттуда и не показывая, выстрелил в белое пятно за двадцать шагов, при чем попал без промаха. Далее он отыскал пустую жестянку, взвел курок и положил револьвер на ладони, а жестянку на пальцах правой руки. Одним искусным движением он подбросил револьвер на десять футов, а жестянку на двадцать. Когда револьвер стал опускаться, он подхватил его и прострелил в жестянке отверстие, прежде чем она упала на землю.
Мальчики онемели от восторга, так как весь запас их восклицаний уж раньше истощился.
Калеб вошел в хижину, чтоб взять тряпку и вытереть револьвер. В это время Сам воскликнул:
— Теперь я убежден, что он не стрелял в папу, так как он не дал бы промаха.
Хотя эти слова не предназначались для Калеба, но, тем не менее, дошли до его слуха. И он появился в дверях с протяжным выразительным «гм-м-м!»
Плотина молчаливого гнева прорвалась, и Калеб в первый раз благосклонно взглянул на Сама. Течение разбило преграду, но в русле осталось еще много обломков, которые должны были смыться временем. Калеб еще долго не мог разговаривать с Самом так свободно, как с другими, но, в конце концов, он к нему привык.
Все как-то развеселились, и Ян воспользовался этим, чтоб обратиться с просьбой, которая у него давно назрела.
— М-р Кларк, не пойдете ли вы с нами когда-нибудь поохотиться на енотов? Мы знаем место над рекой, где их много водится.
Если б Ян попросил об этом месяцем раньше, то получил бы отказ. До того, как он побывал на могиле Гарни, Калеб ответил бы ему: