Калеб и Сам поддерживали Яна, остальные несли рысь. Ян рассказал о нападении рыси.
— Ух! Я перепугался бы на-смерть! — воскликнул Сам.
— Я тоже, — сказал Калеб, к удивлению всего племени. — Быть на дереве безоружному, наедине с раненой рысью — это штука, я вам скажу!
— Я тоже боялся, от всей души боялся, — признался Ян.
На привале еще догорал костер. Холодная вода имелась тут же, и Яну обнажили окровавленную руку. Он с содроганием и в то же время с тайным удовольствием смотрел на полученное повреждение, от которого весь рукав рубашки пропитался кровью. Восторженные восклицания товарищей звучали для него, как сладкая музыка. Калеб и городской мальчик перевязали ему раны, которые оказались уж не такими страшными, когда их обмыли.
Все были так возбуждены, что еще с час не ложились спать. Они сидели у огня, который, в сущности, им не был нужен, но они не могли далее представить себе бивуака без костра. Ян встретил сочувствие в кружке своих друзей и краснел, сознавая себя героем вечера. Гай находил, что слишком много шума по пустякам, но Калеб сказал:
— Я знал, что он молодец, знал с той самой ночи, когда он ходил на могилу Гарни.
