Красноголовый дятел с желтой бабочкой в клюве пролетел мимо них и сел на ветке, оглядываясь в их сторону. Заходящее солнце озаряло его яркие перья, ветку сирени и желтую бабочку, и это яркое сочетание красок привело Яна в радостный трепет. На другой ветке — полевой жаворонок, на третьей, подальше — трясогузка, на камне — вечерняя ласточка, — все ласкали взор и слух.
— О, как хорошо! — воскликнул Сам, а Ян даже онемел от восторга.
Птицы не любят ветра, а это был один из тех благоприятных для них дней, когда царит мертвая тишина.
Мальчики прошли мимо амбара, около которого сотни ласточек кружились и щебетали. В насыпи у дороги жили тысячи стрижей; возле ручья водились болтливые зимородки, а на болоте резвились черные дрозды.
Ян, как натуралист, радовался при виде такого множества красивых живых существ. Сам тоже чувствовал это и притих, а последние полмили до «Угла» они шли совершенно молча.
Сапоги были готовы. Сам перебросил их через плечо, и мальчики отправились домой. Солнце уже зашло, но птицы не попрятались и сидели, очарованные тихим, теплым вечером. Певчий воробей у ручья и реполов высоко на дереве еще заливались звонкими трелями в вечернем сумраке.
— Ах, если бы мне остаться здесь навсегда! — сказал Ян, но немного смутился, вспомнив, как ему не хотелось приезжать.
Они молча вышли на потемневшую дорогу. Каждый был погружен в свои думы.
Вдруг над их головами с дерева раздалось громкое, гулкое, но в то же время мягкое: «оху-оху-оху-у-у», подобное воркованью гигантского голубя. Они остановились, и Сам шепнул: