Но вскоре за хорошей первой вестью полетели верховые, передавая в приветствиях черную новость:
— Царя нет, большой начальник есть хуже царя, скот берет, баранов режет, лошадей табунами угоняет. Зовут Колчак…
От колчаковского налета снимались урочища, седлали лошадей и гнали табуны по каменистой пустыне за перевалы, в жесткие колючие степи Монголии. Не верили слуху Тохтыш и Итко, но прошли караваны кочевников, пробираясь в Монголию, жаловались на начальников, которые угоняют стада, грабят имущество и жгут урочища. Вечером сидели с трубкой мать и сын. После трубки первым заговорил Итко.
— Монголия — чужая земля, уйдем в верховья Чулышмана!..
— Итко, ты теперь хозяин, решай!..
Шестнадцать весен цвело в глазах Итко. Глаза Итко — черный лес — кара-агаш. Не было жеребцов в стаде, которых Итко не мог усмирить: самые дикие жеребцы после горячей скачки дрожали, и пена хлопьями текла на живот. Звериные тропы, горные трущобы знал теперь Итко не хуже отца. На мхах, в в снегах читал лесную азбуку и по шерстинкам, оставленным в кустах пробегающим зверем, по следам зубов на объеденной коре узнавай Итко самца, самку и детенышей. От его выстрела не уходил марал, пулька из его кремневки метко била в глаз белку.
Утром Итко на любимой чубарой летал вокруг стада; кисточки шапки развевались в воздухе.
— В путь, в путь!
Обширен Алтай, имеющий гривы верблюдов! Как змеи сплетенные, тянутся хребты твои, Хан-Алтай!
Между гривами гор, перед табуном едет впереди Тохтыш, сзади Итко: