— Трудное это дело, — сказал он, — отыскивать этих цапель, но зато прибыльное. Только вот что. Приходится проводить пять или шесть месяцев в проклятой стране, гнилой от сырости и лихорадки, есть жесткое мясо, иметь дело с множеством более или менее сомнительных христиан и, главное, платить без разбору всем этим господам, так как иначе вас в двадцать четыре часа упрячут в тюрьму, закуют в цепи и оставят сидеть в темной дыре, до тех пор, пока какому-нибудь блестящему генералу или полковнику заблагорассудится вспомнить о вас. А память у них часто бывает короткой. Первый раз, когда я приехал в Сан-Фернандо, я задал себе вопрос, как я буду жить в этой тошнотворной «posada». и мною овладело сильнейшее желание поскорей убраться оттуда. Как раз в тот момент, когда я предавался этим размышлениям, явился полицейский и потребовал с меня уплаты налога за пребывание в их городе два пиастра. Два пиастра за право дышать скверным воздухом и быть искусанным местными москитами показались мне слишком дорогой платой и я не скрыл моего мнения. Но мой хозяин, человек опытный, дернул меня за рукав и шепнул: «Уплатите, дон Пепе, уплатите, это будет благоразумнее». Я уплатил и на следующий день отправился с визитом к генералу, командующему округом, так как там, знаете ли, все более или менее подведомственно военным. Он принял меня очень любезно, и я предложил ему небольшой процент с моих оборотов, если ему угодно будет покровительствовать его покорному слуге. Он с достоинством согласился и распрощался со мной по-отечески. «Я знаю, дон Пепе, — сказал он, — что вы беспрекословно уплатили налог за ваше пребывание здесь. Вы очень хорошо сделали, так как вам пришлось бы еще уплатить налог в пятьдесят пиастров за право торговли в этом округе. Нечего и говорить, что я вас от этого налога освобождаю». Мы расстались лучшими друзьями, и я стал отдавать себе ясный отчет о способах моей торговли и об искусстве разговаривать с оффициальными лицами.
Перья белой цапли, это богатство, которое падает с неба, но нужно находиться в том месте, где оно упадет. Строгие законы запрещают убивать этих птиц и разрешается только собирать их перья. Нечего и говорить, что не мало бывает несчастных выстрелов, попадающих не туда, куда следует. Белые цапли во множестве прилетают на равнины, по окончании периода дождей. Ах! monsieur, это удивительно красивое зрелище. Можно подумать, что всю ночь шел снег, когда утром восходит солнце над равниной, на целые километры сплошь покрытой белыми цаплями. От их перьев деревья становятся совершенно белыми. Когда птицы объедят все, что только могла дать сырая почва, они улетают громадными стаями, оставляя на земле тысячи перьев.
Хитер будет тот, кто изобретет способ добывать перья цапли, не убивая ее. Я давно уже стараюсь найти наилучший способ и изобрел целую систему, не вполне, впрочем, удовлетворительную. Вот в чем она заключается. Цапель привлекает все белое. Я делаю большие мешки, свернутые из бумаги, которые устанавливаю на земле отверстием кверху. Птица летит прямо на такой мешок и застревает в нем своим клювом. Она не может от него отделаться и летит перпендикулярно наверх, к небу, летит, как молния, ошеломленная этим прибором; затем вдруг падает стремительно вниз и остается лежать неподвижной на земле, с клювом в бумажной тюрьме. Тогда остается только подойти к ней и взять ее перья.
Дон Пепе верит в сокровище. Он неутомимый искатель. Он верит в золото и бриллианты, спрятанные индейцами. Он знает даже потаенное место, где спрятаны эти богатства.
В середине Ориноко, — говорит он мне, — поднимается громадная скала, вышиною в несколько сот футов, настоящая крепость, вроде Сахарной Головы в Рио-де-Жанейро. Ее называют скалой сокровищ.
В те времена, когда испанцы рыскали по этим местам, в поисках Эльдорадо, они проникли в Серро-Сипано и нашли там несметное количество золота и драгоценных камней, которые они, само собой разумеется, отняли от индейцев Гуайибо, владельцев этих богатств. Но индейцы прогнали своих бесчестных гостей. Затравленные, доведенные до отчаяния, испанцы засели на этой скале, вскарабкавшись на ее вершину с помощью железных крюков. В течение нескольких недель они выдерживали осаду индейских полчищ, которые, при наступлении периода дождей, удалились в горы. Тогда испанцы сами покинули свое убежище, убрав за собой крюки, следы которых и теперь еще можно видеть. Но они оставили все сокровища, опасаясь, что их будут преследовать и расчитывая вернуться за ними впоследствии. Они не вернулись, monsieur, и сказочные сокровища Гуайибо находятся еще закопанными в этой скале. И, уверяю вас, это не единственный тайник. Я никогда не вхожу в старый дом, не постучав в стены, чтобы убедиться, нет ли в них пустоты.
У дон Пепе манеры духовного лица. Он потирает руки, как священник, немного туг на ухо. Его платье как будто с чужого плеча; воротничек и манжеты обтрепанные; галстух ужасный, но булавка с великолепной жемчужиной. Плохо выбритое лицо продолговатое, с выдающимися костями; глаза маленькие, живые. Он женат, и когда говорит про свою жену, называет ее: «madame».
— Уж тридцать лет, как я рыскаю по этим местам, — сказал он мне. — Я побывал в Колумбии, в Венецуэле, в Боливаре, в Чили, в Перу, в Уругвае. Я пешком перешел через Анды. Меня все здесь знают и в Каракасе, и в Порто-Колумбии, и в Сиудаде-де-Боливар. Дон Пепе тут! Дон-Пепе там! Да, пришлось-таки мне попутешествовать и пешком, и в лодке, и верхом. Жестокие это страны, monsieur, уверяю вас. Жара, лихорадка, москиты и, в особенности, люди! Две вещи надо всегда иметь при себе: хинин и браунинг.
Целый день сидели мы рядом, на шканцах, среди голубого простора, прерывая иногда наш разговор длинными паузами и глядя на оставляемый винтом след. Этот слащавый и, в то же время, суровый человек немного противен мне, но вместе с тем что-то влечет меня к нему. В нем сочетались хитрость, сила и страсть к приключениям. Я еще увижусь с ним.