Глава государства едва умел писать. Но его это очень мало озабочивало. Одним мановением руки он мог поднять дикую кавалерию «льяносов», а интеллигенция Каракаса не очень-то жаждала увидеть вблизи их мрачные физиономии. Так царствовал Кастро, всеми ненавидимый и презираемый, но могущественный.
Болезнь сыграла с ним плохую шутку. По совету врачей, он решил отправиться для операции в Европу. Он сел на французский корабль и по прибытии на Тринидад узнал, что новое правительство объявило его низвергнутым, признало его деятельность преступной, и что его друзья находятся в тюрьме или бежали. Для этого достаточно было двадцати четырех часов. Больной, в лихорадке, он велел вынести себя с парохода, с намерением добраться до какого-нибудь Венецуэльского порта и снова попытать счастье; он надеялся на страх, внушаемый его именем. Но англичане отказались принять его, и он насильно был водворен на корабль.
Никто в точности не знает, какова была его дальнейшая судьба. В Каракасе, впрочем, есть несколько человек, которым это известно. За ним тщательно следят. Кастро кочует, перебирается с острова на остров, от Сан-Жуана де Порто-Рико до Сан-Доминго, постаревший, преследуемый, скрывающийся под чужим именем. Может быть он устраивает заговор? Но кому в голову придет восстановить этого неудачного Гелиогабала.
Дон Пепе умолкает. Наши шаги звонко раздаются в пустом патио.
— Завтра я уезжаю, — говорит старый баск. — Еще два или три таких путешествия и я покупаю себе домик вблизи Сен-Жан-Пье-де-Порт. Madame и я закончим там наши дни. Я трепался всю свою жизнь и нуждаюсь в отдыхе. Баста! Еще одно маленькое усилие… И старик поднимается, надвигает шляпу на голову и скрывается в ночной темноте.
V. ВОЗВРАЩЕНИЕ
Нагрузка угля
Форт-де-Франс! Предпоследняя остановка на обратном пути. Время года более прохладное. Нет больше гнетущей жары, ослепляющего сверканья воды, жестоких лучей октябрьского солнца. Небо подернуто дымкой, краски стали не такими яркими.
Я гляжу на деревья с узорной листвой, на пальмы, на окутанные облаками вершины вулканов, на всю эту декорацию островов, которую я, может быть, никогда больше не увижу.
На набережной возвышается гора угля. Деревянные мостки доходят до люков в угольный ямы на корабле. Около сотни негритянок заняты нагрузкой угля. Они берут лопатой из кучи угольную пыль и черные куски угля и кидают все это в корзину, весом по меньшей мере тридцать кило. Одни из них помогают другим поставить эту корзину на голову. Тогда они становятся в очередь перед маленьким окошечком, где за каждую корзину им выдается билетик. Держась совершенно прямо под тяжестью ноши, с напряженными мускулами шеи, они долго так ожидают, стараясь обмануть усталость и нетерпение болтовней, смехом и спорами. Большая часть из них, если смотреть на них сзади, прекрасно сложены, лоснящиеся длинные ноги, мускулистые шеи, гладкие, как ветви пальм. Одна из них, стоящая первой в очереди, похожа на богиню из бронзы. Но лица отвратительны: выдающиеся подбородки и кости среди всей этой черноты белые кружки глаз. У многих толстые животы и груди, как бутылки из тыквы. Они одеты в грязные и пыльные лохмотья, в отвратительные тряпки, в балахоны из старых мешков и бумажной материи; головные уборы самые невероятные, соломенные шляпы, найденные среди отбросов, старые каски, мадрасские платки, фуражки; опрокинутые корзинки.