Мы не должны умолчать, что почтенный надзиратель танцевал более или менее бессознательно, копируя танцующего дикаря. Этот последний, являясь исходным пунктом всего звена, отплясывал уже в течение четырех часов, покуда не покрылся потом и не свалился в священном безумии у самого подножья майоровых брюк, точнее — у его штрипок.
«Только бы они на вздумали отнять у меня эти пакостные штаны! —подумал несчастный, в ужасе отмечая собственный пульс, перешедший за сто сорок. — Я, разумеется, не помру, даже слегка поправлюсь от последствий сидячей жизни, конечно если мне не придется плясать все двадцать четыре часа в сутки... Но только бы они не вздумали лишить меня этой мерзости, прежде чем я дам ее понюхать собаке техника Сорроу!»
Тут он поднял обе ладони, завертел пальцами во все стороны и издал чмоканье, чавканье и трепетание, так как дверь камеры неожиданно приотворилась. Тюремный надзиратель вошел к Нему с лицом, с каким ходят на любовные свиданья. Он держал в руке пудинг. Пудинг был завернут в душистую салфетку.
— Гкп-гип-ля-бля,— произнес надзиратель ласково, надеясь, что какой-нибудь из звуков что-нибудь да означает по-дикарски.— Сам судья присылает тебе пудинг, пуди, пун-тин-гам-гам-хав-хав!
После этой речи надзиратель открыл рог, сунул туда палец, сделал вид, что чавкает, и положил сладкий подарок перед носом безмолвного дикаря.
Но каково было его изумление, когда идолопоклонник приложил ладонь ко лбу, брякнулся ему в ноги, а потом, схватив пудинг и делая вращательные движения каждой частью своего корпуса, благочестива поднес его прямехонько к майорским брюкам.
— Вот так вера!—пробормотал надзиратель выходя из камеры.— Если б наши епископы имели хоть с горчичное зерно такой веры, у них никогда не отняли, бы ни доходов, ни поземельной собственности! Малый с голоду помрет, а первый кусок своему идолу. Н-да. Написать бы об этом в «Миссионерское обозрение»!
Между тем Боб Друк убедился, что его мучитель далеко и глазок впервые за весь этот день не занят круглым начальственным, налившимся кровью глазам. Тогда быстрее обезьяны он схватил пудинг, понюхал его, развернул, отломил добрый куст и облегченно вздохнул. Надежды его оправдались, и пудинге были веревка, отмычка, нож, фонарик и письмо. Спрятав эти предметы себе за пазуху, Друк расстелил письмо на полу камеры, лег на живот спиной к двери и стал незаметно читать. Если б сейчас кто-нибудь заглянул в глазок, он подумал бы, что дикарь наконец уморился и заснул.
«Милый дикарь Из племени Тон-куа!
Вы такой же дикарь, как я — черепаха, и, надеюсь, вы благополучно улизнете от этого несносного Кенворти, который сватался за меня уже два раза, после наглых ухаживаний майора Кавендиша, чьи брюки вы лучше бы продали старьевщику, а насчет меня, если будет время и придут воспоминанья, знате, что за Кенворти я все равно замуж не выйду, и ни за кого.