Кенворти был поставлен именно в такое положение. Измученный до последней степени, и отекшими ногами и руками, залепленный туманом до куриной Слепоты, Кенворти решил наконец вернуться в католическую часовню, чтоб просидеть в ней до утра.
— Там, по крайней мере, сухо и есть где поспать,— шептал он себе под нос, переползая от фонаря к фонарю и держа путь прямо на католическую капеллу.
На этот раз однако он решил быть на высоте положения, а потому немедленно подошел к чаше со святой водой, обмакнул в нее пальцы, перекрестился и стал благочестиво молиться, раздумывая, как бы eмy выбрать углок потеплее.
— Сударь, не закажете ли чего? — раздав лось над его ухом.
— Молебен, — отвечал Кенворти, опуская руку за кошельком.
Но тут справа и слева от него грянули неистовые взрывы хохота.
— Охо-хо-хо! — орал кто-то диким голосом. — Гляжу я, братцы мои, пришел человек, руки в пивную полоскательницу, перекрестился на ливерную колбасу и давай… хо-хо-хо-хо, — давай молиться под самым хвостом у копченого зайца.
Ник Кенворти вздрогнул и оглянулся. Вокруг него были чистые деревянные столики, курившиеся в табачном дыму. Издалека доносилось позвякивание стаканов, и мерцали огоньки трубок. Прямо под его носом висел жирный копченый заячий зад, благоухавший помещичьим домом и рождественскими каникулами. Сыщик готов был вторично перекреститься от радости.
— Джентльмены, — крикнул он весело, — коли кто хочет помолиться вместе со мной за этим самым столиком, милости просим! Половой! портеру, порцию копченого зайца, сандвичей и… и… — он оглядел стойку, — И рюмочку горячительного.
Спустя час знаменитый сыщик отмолил все свои грехи, судя по сияющему выражению его лица и блеску кончика носа. Он требовал всё меньше и меньше портеру и все больше и больше горячительного, исходя из правильных соображений о мере емкости собственного желудка. Наконец наступил час закрытия портерной. Увы! Это был ночной час, а на лондонских улицах туман и не думал рассеиваться.