Рыдания помешали проповеднику докончить. Он сунул руку за пазуху, вырвал оттуда пачку бумаг и бросил их прямо в толпу цветнокожих, распорядившихся тотчас же духовным наследством майора по-своему: они разорвали его на тысячу клочков, и каждый спрятал драгоценный амулет у себя на груди.
Не прошло и получаса, как речь была повторена неистовыми цветными людьми на всех языках, какие существуют под тропиками и над тропиками. Только после этого спохватившиеся полисмены бросились на проповедника, как тигры. Они схватили его за плечи, тряхнули несколько раз за шиворот, уперли ему под нос револьверные дула и вообще подогрели возмущение и негодование толпы до такой степени, что, когда волоокий джентльмен был наконец сунут в полицейскую , карету, вся многотысячная толпа, стеная и охая, отправилась вслед за ним.
У катафалка с хрустальным ларцом остались лишь сторожа да немногие любопытные, о удивлением следившие за странным белым человеком, ведшим себя ничуть не хуже цветных. Это был круглолицый, заспанный парень с глазами, сонными, как у рыбы, с покрасневшими от слез, веками. Он беспрерывно всхлипывал, моргал, икал и бил себя в грудь с таким отчаянием, что один из сторожей не вытерпел и подошел к нему вплотную.
— Чего это вы разрываетесь, парень? — спросил он с состраданием. — Видать, будто вы не из полосатой породы.
— О-ох! — простонал! круглолицый, положительно давясь oт собственной жидкости,заливавшей ему все шлюзы. — Несчастный я человек! Погибший я человек!. Ведь я наследник побочной линии!
_ Сторожа расхохотались.
— Так тебе, брат, нечего делать в Лондоне. Езжай-ка прямехонько в Ульстер, в родовой замок Кавендишей. Там тебе, может, что и перепадет.
— Эй, ты, помалкивай! — грозно вмещался полисмен, на которого разговорчивость сторожа произвела очень неприятное впечатление.
Круглолицый парень принял, по видимому, совет сторожей прямо к сердцу. Он круто повернулся и зашагай прочь, пробормотав себе под нос:
— Ну, здесь нечего больше делать! Проедемся в Ульстер.