— Эй, сэр…
Но все прочие слова замерли у несчастного на языке. Поворотившись к седоку, он увидел, что кэб был пуст. Там не было ни круглолицего парня, ни его кошелька, пи обещанных двадцати фунтов.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
В зыбучих песках Ульстера
Между тем круглолицый парень, побежавший на крик совы, не успел завернуть за первую насыпь и нащупать в кармане револьвер, как чей-то кулак пришелся ему прямехонько до темени и вышиб у шею из глаз целый дождь падающих звезд. — Готово, — пробормотал кто-то, срывая с него шляпу, куртку и брюки. — Нечего тебе выспрашивать, да вынюхивать, да разъезжать. Наше дело, брат, нехитрое: за каждую шапку, — денег охапку. Понял? Передай-ка все это на допросе у господа-бога да кланяйся от меня покойным сродственникам
С этой в высшей степени радушной речью оглушенного парня легонько приподняли, поволокли и сбросили сверху вниз во что-то холодное, вязкое и дрожащее, как сто тысяч новорожденных лягушек.
— Погиб! — пронеслось в оглушенном мозгу, и парень тотчас же пришел в себя. Он был брошен в зыбучие пески Ульстера, засасывающие человека не хуже спички. Ноги его медленно уходили вниз плавным движением, точно он скользил по паркету или раскланивался на льду. Перед ним на песчаной насыпи, стоял коренастый человек, занятый стаскиванием с себя рубахи и, штанов. Стащив их, он сорвал с головы шляпу, сунул ее в узел, связал все вместе и бросил в пески. Потом натянул одежду, снятую с парня, нахлобучил его шляпу по самые брови, сделал — прощальный жест и повернулся к нему спиной.
— Семь минут, любезный, — хихикнул он зловещим голосом. — Через семь минут трясина дойдет тебе до макушки. Ты можешь утешаться, что подъехал к собственной своей кончине прямо на извозчике, да еще вдобавок не заплатив ему ни гроша.
С.этими словами он сгорбился, раскорячил ноги и пошел по направлению к проезжей дороге, подражая походке своей жертвы.
Парень меланхолически поглядел на небо. Известно, что небеса устроены именно таким образом, что в затруднительных случаях ждешь от них какой-нибудь подходящей оказии, хотя каждая гусеница знает, что свыше не дается ничего, кроме птичьего помета.