Выше я сказала, что понимание такой поэзии, основная черта которой -- не созерцание и чувство, а воля, дается не только переживанием ее, но и как бы "со-хотением", т. е. хотением одного и того же с автором. Должна произойти известная встреча в путях, тожество целей, чтобы читатель понял до конца поэта, стихотворения которого суть как бы словесные скрепы душевных устремлений. Но душевные устремления могут быть результатами либо убеждения, либо веры. В первом случае мы имеем поэтов так называемого "тенденциозного" склада, будут ли они гражданскими или модернистскими, -- безразлично. Во втором случае перед нами поэт религиозный, все равно, какою материей не одевал бы он религиозную сущность своего творчества, -- сознательным ли теизмом или же самыми противоположными ему исповеданиями. Факт тот, что поэт, вкладывающий в творчество свою, переходящую в веру, волю, -- хочет он или не хочет этого, -- дает нам в стихах более или менее определенное исповедание.
Таким образом, процесс закрепления в поэзии религиозно-волевых переживаний есть в то же время как бы некоторое, невольное, но и неизбежное догматизирование. Для религиозного поэта, воля которого направлена верою в одну сторону, минуты его религиозных переживаний суть неизбежно догматизируемые в стихах опыты. Вылившееся стихотворение является догмой по отношению к тому мистическому содержанию, которое вынесло его на волне своей, -- вылило из темной глубины бессловесного в законченный, прозрачный сосуд из слов.
Ясно поэтому, что всякое понимание такой поэзии есть необходимое прохождение по ступеням той же лестницы, по ступеням того же внутреннего опыта, ибо догма открывается не снаружи, не словесным ее смыслом, а изнутри, т. е. из глубины пребывания в ней. Только войдя в опыт, можно открыть из него двери наружу, в рассудочное понимание и признание, но не иначе.
Мало того, всякая догма, кроме своего мистического содержания, имеет еще другое, прагматическое, представляющее собою как бы вытечение из нее, подобное вытечению известных свойств предмета из его качеств. В силу этого каждое исповедание, кристаллизующееся в догмах, источает из себя некоторую прагматическую ценность, являющуюся как бы программой действия, программой отношения к миру и самоопределения в миру. Религиозная поэзия имеет, таким образом, не только конфессиональный, но и, по степени большей или меньшей осознанности автором своего исповедания, программно-действенный характер. Она обращена лицом к будущему и взывает к определенной группе действий, которые должны произойти по мере ее усвоения.
II
Что поэзия З. Гиппиус вся, от корней и до верхов, -- религиозна, ясно для всех тех, кто имеет с нею внутреннюю связь, кому близки и родственны ступеньки того пути, по которому поэзия эта развертывается и на котором она отслояет, отпластывает себя догматически. Тем же, кто не имеет с нею никаких точек совпадения, кому она чужда по природе и кто с определением моим почему-либо не согласится, я предложу чисто внешнее и, конечно, имеющее только формальное значение, доказательство в пользу своего определения, -- предложу немножко статистики.
Религиозность поэзии Гиппиус несомненна уже при беглом знакомстве с двумя ее книгами, несомненна простейшим образом: известный выбор поэтических тем обусловливает преобладание тех или иных настроений в авторе; причем там, где однообразие тем являет собою далеко не случайную, а почти систематическую, почти что беспрерывную цепь, -- позволительно говорить уже не только о настроениях, но и о взглядах поэта. Ясно, что внутреннему зрению его открыта определенная сторона вещей, и в эту сторону он смотрит чаще и глубже всего, она им выбрана, и к ней душа его проложила опытом добытую дорогу.
Если, с этой точки зрения, рассматривать стихи Гиппиус, можно установить с достаточною убедительностью следующее: выбор стихотворных тем говорит нам о том, что в авторе преобладают сознательно религиозные настроения. И эти настроения настолько индивидуальны и связны, что выражение их как бы представляет собою своды одного и того же воздвигаемого здания, из которого нельзя вынуть ни единого кирпича.
Перед нами в обеих книгах всего 161 стихотворение. Из них более пятидесяти являются выражением отношения автора к Богу, прямого или косвенного, с неизменным упоминанием имени Божьего; причем одиннадцать из этих стихотворений (а именно: "Молитва", "Стук", "Дар", "Нескорбному Учителю", "Христу", "О другом", "Страх и Смерть", "Божья тварь", "Брачное кольцо", "Оправдание", "Возьми меня") суть прямые, -- по форме и содержанию, -- молитвы, сознательно облеченные автором в стихотворную форму. И молитвы эти, все, не являются общим выражением молитвенного пафоса, отнюдь нет, -- главное свойство их заключается в их конкретном содержании, в их, если можно так выразиться, насущности. Насущность этих молитв, весьма разнообразных и по содержанию, и по ритму, настолько ярка и определенна, что ими можно молиться, и чтение их доставляет помимо эстетических эмоций, еще и религиозную; за ними встает нужда автора, подлинность тех слов, которые он, -- по-разному и в разные минуты жизни своей, -- говорит к истоку этой жизни -- Богу.
Рассматривая остальные сто стихотворений, мы находим следующее: известно, что вопрос о смерти, в глубочайшем его смысле, -- есть один из главных вопросов, возникающих в религиозном сознании. И вот смерти, -- почти что ей одной без привходящего иного содержания, -- посвящено девять стихотворений: "К ней", "Перебои", "Малинка", "Отрада", "Сонет", "Иди за мной", "К пруду", "Родина", "Вечерняя заря". Во всех них есть томление по уходу из мира, столь характерное для религиозных людей, причем этому томлению по смерти противоставляется, напр., в стихотворении "Иметь", не менее религиозная жажда жизни. Качество этих двух томлений -- о жизни и смерти -- несомненно религиозное, говоря уже -- христианское, так как оно является выражением особой, христианским исповеданием созданной и оправданной воли, -- воли к уходу от временного (отсюда: смерть, как избавительница от тлена жизни) и воли к преодолению временного (отсюда: жизнь как избавительница от тлена смерти). То и другое в сущности суть лишь аспекты одного и того же, аспекты психологической потребности Преображения, т. е. той вечной, правильнее говоря, -- извечной цели, которая обещана и поставлена во Христе. Смотря по тому, какою своею минутою жизнь отражается на душе человеческой, возникают различные в душе томления; то это будет тоска по уходу, по возврату к Богу, -- то это жажда прихода Божьего на землю, жажда вечного оставления на земле. Но оба томления в корне своем действенны, т. е. скрытая в них воля движет человека в сторону пересоздания себя и жизни, к необходимости преобразить то, что дано в преходящей форме, и что душа, тем не менее, любит, как вечное. Тоске по жизни, а еще точнее -- по иной жизни, посвящено наибольшее число стихотворений Гиппиус. Перечислять их было бы делом весьма долгим, да и лишним; ограничусь поименованием наиболее характерных. Таковы "Песня", "Любовь", "Стук", "Земле", "Все кругом", "Победы", "Если" и т. д.