В нем встречных струй борьба и пляска,
И разрежающе остра
Его неистовая ласка,
Его бездумная игра.
И оседает онемелый,
Усталый, талый, старый лед.
Люби весенний ветер белый,
Его игру, его полет...
На этом я и закончу мои краткие замечания о стихотворной оболочке того идейно-целостного, религиозно-двойственного волеучения, которое раскрывается нам в поэзии Гиппиус. То, что я сказала об этой поэзии, -- как и всякие попытки изложить вероучение, тайна которого передается не в слове, а в опыте, -- неизбежно слабо и неудовлетворительно. Попытка раскрыть догму всегда ведет к схематизированию, а схема не влечет за собою живого проникновения в душу идеи, она только определяет (и поэтому урезывает) те грани, меж которыми знание размещается. И подобно тому как бумажные деньги сами по себе не есть еще ценность предмета, а только ходячее указание на эту ценность, схемы являются бумажными деньгами религиозных идей, они не заключают в себе внутреннего содержания их, а только определяют их ценность. Иными словами, схема есть обращение идейных ценностей, и в этом ее собственное бессилие, но и точно так же ее необходимость. И забывать или же умалять эту необходимость не следует.
Если беглый очерк мой послужит, хотя бы для немногих, указанием на тот живой, действенно-религиозный гнозис, который содержит в себе поэзия Гиппиус, и побудит их отнестись к ней с достаточным вниманием, -- я стану считать цель свою вполне достигнутой, ибо цель эта -- не научить определенному знанию, а указать на его ценность.