– А я у вас при постройке дачи, значит, наблюдал.
– Ах, да. Кажется, вспоминаю.
– Будьте любезны, Федор Иванович, похлопочите мне местечко какое.
– А что вы умеете делать?
Нечаянный собеседник удивился:
– Как что могу делать? Наблюдать.
Интересно наблюдать, потому что он, ничего не делая и ничего не понимая, только приказывает:
– Сенька, гляди, сучок от как рубишь!
И Сенька, который уже в десятом поту, должен до двенадцатого поту сучок отрубить.
Много на Руси охотников понаблюдать. И вот эти любители наблюдать набросились при коммунизме на русский театр. Во время революции большую власть над театром забрали у нас разные проходимцы и театральные дамы, никакого в сущности отношения к театру не имевшие. Обвиняли моего милого друга Теляковского в том, что он кавалерист, а директорствует в Императорских театрах. Но Теляковский в своей полковой конюшне больше передумал о театре, чем эти проходимцы и дамы-наблюдательницы во всю свою жизнь. Но они были коммунистки или жены коммунистов, и этого было достаточно для того, чтобы их понятия об искусстве и о том, что нужно «народу» в театре – становились законами. Я все яснее видел, что никому не нужно то, что я могу делать, что никакого смысла в моей работе нет. По всей линии торжествовали взгляды моего «друга» Куклина, сводившиеся к тому, что кроме пролетариата никто не имеет никаких оснований существовать, и что мы, актеришки, ничего не понимаем. Надо-де нам что-нибудь выдумать для пролетариата и представить… И этот дух проникал во все поры жизни, составлял самую суть советского режима в театрах. Это он убивал и замораживал ум, опустошал сердце и вселял в душу отчаяние.