Май Бетюн рассуждала так:
— Сюзанна — американка, а Мишель выходец с какой-то малоизвестной планеты. По какому праву стеснять их условиями французских приличий?
В Ривайере рассуждали подобно Май Бетюн. Зная светские вкусы мисс Северн и привычки к домоседству Тремора, дикость этого последнего и независимость той, а также глубокую бесхитростность обоих, никто не удивлялся, встречая мисс Северн с Колеттой в обществе в те дни, когда жених туда не показывался, встречая ее в лесу или на дороге наедине с женихом в часы, когда Колетта еще спала или боялась жары. Эти обрученные, из которых по крайней мере один, вероятно, любил, так как, будучи богат, собирался жениться на молодой девушке без состояния, а другая, несомненно, была очень светской, так как, несмотря на любовь своего будущего мужа к уединению, она была радостью и очарованием всех гостиных Ривайера, — эти обрученные должны были, естественно, по своему понимать любовь и светские приличия. Конечно, они отказались от своей свободы только под известным условием, и оба согласились на высшую уступку — не навязывать своих вкусов друг другу; они превосходно умели обходиться с обществом так же, как друг с другом, т. е. как добрые малые. Свет, во всяком случае — свет Ривайера, нисколько не шокировала эта непринужденность, напротив, он продолжал принимать их с распростертыми объятиями, не только Сюзанну, страстно ему преданную, но и Мишеля, как только он случайно отрывался на несколько часов от сурового очарования башни Сен-Сильвера.
Чтобы оправдать свои редкие появления, брат Колетты объяснял их необходимостью закончить важную работу.
Знаменитая история Хетов спала еще в состоянии зародыша в папках библиотеки, но Тремор предпринял распределение и приведение в порядок своих последних путевых заметок, и этот труд, — созерцания недавнего прошлого, но уже привлекательного, как прошлое, увлек его. К тому же он был в хорошей полосе ясности ума, легкости пера и мирного настроения. Дописав последнее слово длинной главы или утомившись отделыванием более трудной страницы, он находил отдохновение в дружеском гостеприимстве Роберта и Колетты, играх детей и улыбающейся грации Сюзанны. Течением обстоятельств, никогда не налагая на себя обязательных визитов в Кастельфлор, он часто видал свою невесту, принимавшую его с искренней радостью.
Иногда, чувствуя потребность дружеского общения, он читал молодой девушке то, что он написал утром или накануне, и она слушала его с искренним удовольствием.
Он часто бывал изумлен и восхищен живостью и непосредственностью ума молодой девушки. Это был свежий плод, не вызревший еще на горячем солнце, не тронутый ничем порочным, красиво выглядывающий из листвы.
В свете, т. е. на вечерах, завтраках и обедах, которые в условиях деревенской жизни становятся более простыми, дружественными и непринужденными, Сюзанна, постоянно окруженная, веселилась с радостным сердцем, до опьянения. Мишель видал ее только изредка в этой блестящей роли, и когда он заметил, что она любила вальсировать, смеяться и нравиться, он дал себе клятвенное обещание не показывать недовольного вида, хотя сам очень враждебно относился к неразборчивости в знакомствах, к салонной болтовне, к смешанному обществу, являющимся следствием почти неизбежных ежедневных встреч. Он даже, как добрый малый, пошел на дальнейшие уступки не держаться постоянно нейтрально; не довольствуясь только тем, чтобы никого не смущать, ограничиваясь разговорами с серьезными людьми, когда другие развлекаются, он простер свою снисходительность до того, что стал организовывать шарады; он принимал участие в „невинных“ играх и чтобы решительно ничем не отличаться от мужской половины общества, болтал через пятое в десятое с г-жой де Лорж, утешавшейся вдовой, над которой все смеялись, вероятно потому, что она позволяла мужчинам говорить себе вольности и при случае говорила их сама с младенчески наивным видом, спасавшим положение.
Лично Сюзанной Мишель занимался с большой осторожностью, может быть преувеличенной, из боязни быть навязчивым. Когда, вспоминая о своих привилегиях жениха, — если этого требовали светские приличия, — он брал под руку молодую девушку или каким-нибудь другим способом выражал ей свое внимание, она его обыкновенно встречала так же удивленно, как и дружески.
ее улыбка обозначала тогда почти следующее: „ах! да ведь вы здесь… я очень этому рада!“ Он на нее впрочем совсем не сердился. ее постоянное радостное оживление занимало его иногда, как нечто совершенно ему непонятное. Но лучшим моментам своего „товарищества“ с Сюзанной он обязан был тем свиданиям с глазу на глаз, которые все стали находить естественными.