— Сюзанну? нет; разве она вышла? Через минуту пойдет проливной дождь, — ответил он, пожимая руку, дружески протянутую ему г-ном Фовелем, продолжавшим читать, наклонившись под лампой.
— Она у Мишо уже, Бог весть, сколько времени, бедная малютка! Я начинала беспокоиться, видя, что она не возвращается, когда маленький Луи пришел сообщить, что его бабушка внезапно скончалась, и Сюзанна не захотела их покинуть, его сестер и его, до возвращения деда, который неизвестно где находится. Лошадей уже запрягают, и я надеюсь, что Сюзи не уйдет раньше приезда кареты.
— Какая храбрая маленькая филантропка! — воскликнул г-н Фовель, любивший почти отечески свою будущую невестку.
Тремор сел с недовольным видом.
— Я нахожу даже, что она чересчур далеко простирает свою филантропию и особенно самостоятельность, — пробормотал он. — Как раз подходящий час и время для молодой девушки быть вне дома!
Колетта сделала жест полного бессилия, и Мишель принялся разговаривать о безразличных предметах с Робертом; однако, когда пришли сказать, что карета готова, он поднялся.
— Я поеду за ней, — заявил он.
Старуха Мишо спала своим последним сном на постели, где в продолжение долгих лет она чахла, неподвижная, как брошенная, негодная к употреблению вещь. Свет двух восковых свечей заставлял трепетать линию ее худого и как бы помолодевшего профиля, выделявшегося на белой подушке, усеянной цветочками. Подле изголовья молились на коленях старик Мишо и Марсьенна, седая голова подле каштановой головки, согнувшееся тело, изнуренное нищетой, подле тела слишком слабого и слишком нежного для борьбы.
В едва прозрачной тени, освещаемой моментами колебанием восковых свечей, попеременно то вырисовывались, то исчезали неясные формы. Сюзанна сидела подле закрытого окна, и казалось, жизнь отсутствовала в ее взорах, устремленных на маленькие траурные огоньки. Она была очень бледна усталой бледностью, придававшей худобу ее лицу. Подавляющая тишина тяготела на предметах, с которыми, казалось, случилось нечто странное, как будто их неподвижность зависела в этот день от какой-то таинственной причины, и по временам чудилось, что дыхание приподнимало белую простыню, где угадывалась, неясно очерченная и уже ссохшаяся, не дышавшая более грудь.
Мишель остановился подле постели с непокрытой головой, с опущенным лицом, с безмолвными губами и с выражением серьезного волнения на лице, с тем почтением, которое составляет как бы молитвенное поклонение смерти. Затем он подошел к Сюзанне.