Сюзи улыбалась, довольная; неожиданно она чувствовала себя снисходительной и мягкой к этой прекрасной радости любви, сияние которой она видела некогда на лице Терезы и над которой она тогда охотно бы посмеялась, хотя с некоторой горечью…
Когда Симона ее покинула, когда она очутилась одна, она закрыла глаза в каком-то восхищении.
И однако, минуты казались ей длинными. Она прислушивалась, думая услышать шаги, его шаги, которые она знала теперь. Она спрашивала себя, какие слова были у Мишеля на устах и в глазах в минуту, когда вошла Симона?
Если он вдруг войдет, сядет на то же место, где он ей читал строфы к Еве, и скажет то, что он только что, может быть, думал! „Я вас люблю, Сюзи; я забыл ту прекрасную графиню Вронскую, для меня существует только одна женщина на свете — и это вы… моя дорогая маленькая невеста, мое дорогое дитя, я вас люблю!“ О! если бы он сказал эти слова или другие подобные, которые Сюзанна не могла предвидеть, если бы он сказал что-нибудь такое, чего не знала Сюзанна, что было бы очень необычно и очень приятно в его устах.
И у нее явилось сильное желание услышать эти решающие слова, но также и такой страх, что она слышала уже себя, произносящей очень быстро при виде Мишеля первые пришедшие ей ум банальности, чтобы отсрочить момент, призываемой ею всей душой.
В волнении ожидания она заметила вдруг письма, переданные ей Антуанеттой, и рассеянно распечатала конверт, попавшийся ей под руку. ее взгляд упал на тонкую веленевую бумагу цвета крем, затем быстро перебежал на подпись, и щеки ее побледнели.
— Графиня Вронская! — сказала она почти громким голосом.
Одно мгновение она колебалась, но только одно мгновение. Пусть та, которая никогда не грешила, бросит в нее первым камнем!
Письмо начиналось следующими словами:
„Мой друг…“