— Ах! ты меня не знаешь, — воскликнул с горечью молодой человек; — что я сделал, чтобы добиться ее любви? Я быль неприятный, злой, жестокий, я нарушал, отравлял все ее удовольствия, я был холоден, суров…
— Да, но все это еще тоже мало доказывает, — продолжал философски Альберт. — Но как бы то ни было, поверь мне, нехорошо так торопиться, обвинять, не выслушав, молодую девушку, твою невесту, считать ее бесчестной…
— Я ее не считаю бесчестной, — поправил Мишель очень мрачно, — нет, я не считаю себя вправе ее упрекать за то, что она меня оставила. Когда мы обручились, она была необыкновенно откровенна. Она не была женщиной, способной выйти замуж за первого встречного, независимо от его душевных качеств, но она питала ужас к бедности, она хотела выйти замуж за человека состоятельного… и она мне это сказала без обиняков. Я более не богат.
— Ты не беден, у тебя остается твой дом на улице Бельфейль, около 30 тысяч франков акций Колонизационного общества и затем башня Сен-Сильвер и довольно круглая сумма в картинах и художественных предметах; ведь это, черт возьми! не принимая даже в расчет, что может принести ликвидация Парижского банка; все это составить по меньшей мере 12–15 тысяч франков доходу. Ты заработаешь, в средний год, половину того же твоей работой… так так… А если тебе были бы нужны деньги, даже большая сумма, ты хорошо знаешь, что…
Добряк Даран остановился, взволнованный, не решаясь продолжать; затем он порывисто, протянул руку Мишелю и более тихо:
— Ты хорошо знаешь, что ты ее найдешь, не так ли?
Мишель сжал эту верную руку.
— Да, мой друг, — сказал он, — я это знаю, я в этом никогда не сомневался.
Он помолчал и продолжал более спокойно:
— В первую минуту, узнав о крахе Столичного банка, я почувствовал смертельный удар, но теперь, смотри… ах! клянусь тебе, что я чувствую себя способным проявить мужество, даже быть счастливым, если бы… если бы она меня любила!