Мишель воодушевлялся, говоря с внезапно просветлевшим лицом:
— Она, конечно, написала мне… чтобы я пришел ее повидать, или Роберту. Как я об этом не подумал? Ты прав, я всегда себе все представляю в худшем виде. Было бы так просто, так естественно надеяться, и, однако, я не могу, мой дорогой друг, я не могу…
— Напиши ей, по крайней мере.
— Это она должна написать.
— А если она не напишет? — отрезал Даран почти грубо.
Мишель вздрогнул.
— Почему ты это говоришь?.. Почему не написать?
— Разве я знаю? По причине, которой не знаю ни я, ни ты и которая вызвала этот странный отъезд. Что ты сделаешь, если она не напишет?
— Я выжду два дня, самое большое три дня, затем я ей напишу; я ей скажу, что я разорен и что я возвращаю ей ее слово… вот что я сделаю. Но раньше я не предприму никакого шага, я это твердо решил и никто не поколеблет моего решения.
Мишель говорил теперь таким решительным тоном, что Даран не настаивал.