Сравнивая армию Конвента с армиями союзников, Н. Лукин указывает: «французская армия рекрутировалась преимущественно из крестьян, ставших, благодаря революции, полными собственниками своей земли, увеличивших свое землевладение за счет национальных имуществ; затем – из рабочих и мелких ремесленников и отчасти буржуазии, не менее крестьян заинтересованной в сохранении завоеваний революции. Революционный дух армии и готовность принести все жертвы для спасения республики поддерживались всей социально-экономической политикой якобинцев, проводившейся в интересах городской и сельской демократии. Французский солдат жил и сражался бок о бок с офицером, им же избранным на командную должность, одинаково доступную для любого грамотного и способного рядового».
«Наконец, – заключает Н. Лукин, – только опиравшееся на народные массы революционное правительство могло мобилизовать для ведения войны огромные материальные ресурсы страны и организовать тыл для победы на фронте».
Но постепенно, с походами, армия отрывается от народа, в самой Франции к концу существования Конвента создалось неустойчивое равновесие общественных сил, и находившиеся во главе армии генералы начали играть крупную политическую роль. «В их руках была сила, которая становилась все более и более независимой от гражданского правительства. Этой силой – была армия», – пишет тот же Н. Лукин.
«Со времени гибели Якобинской республики», – продолжает он, – «настроение солдат резко изменилось. С победой контрреволюции в стране оборвалась связь между армией и демократическими организациями, прекратилась и революционно-демократическая пропаганда и агитация в войсках». В то время, как комиссары и генералы Конвента продолжали еще бороться с мародерством и всякого рода насилиями, Бонапарт, напротив, «всячески поощрял в солдатах самые грубые инстинкты, воспитывая армию в духе жажды славы и легкой добычи»… «Вместе с тем солдаты привыкали смотреть на себя как на нечто отдельное от нации, имеющее свои особые интересы, и с презрением относились к «шляпам». Свое личное благополучие солдаты стали связывать не с торжеством и упрочением свободы и равенства в республике, а с личностью и судьбою того или иного победоносного генерала».
Таков был переход от революционной армии к армии Бонапарта, к армии «солдатского» типа. «Наполеон отнюдь не стремился к идеалу вооруженного народа», – пишет А. Свечин в своей «Истории военного искусства». «Ему даже желательно было изолировать армию от нации, образовать из армии особое государство в государстве, – продолжает А. Свечин, – крестьянин, насильно оторванный от земли, враждебно относившийся к воинской повинности, был совершенно переработан. Лагерь, казарма стали его родиной, понятие отечества стало олицетворяться Бонапартом, патриотизм переродился в шовинизм, стремление к славе и отличиям заглушило идею свободы».
«Солдатская» армия нуждалась в «солдатском счастье», и Наполеон всеми мерами стремился его создавать в оторванной от парода армии. Этот отрыв с каждым годом углублялся все более и более, но приближался закат «солдатского счастья».
Моральные силы армии надламывались. На внешних фронтах начались неудачи, а «в самой Франции, – пишет Н. Лукин, – наблюдалось истощение людьми и материальными ресурсами и рост недовольства среди буржуазии, разочаровавшейся в императоре после провала континентальной блокады, и крестьянства, озлобленного бесконечными наборами… После непрерывной 22-летней войны население обессиленной и обескровленной Франции жаждало мира. Высшие классы, раздраженные полным застоем в промышленности и торговле, падением государственной ренты с 87 до 50 и ?% и высоким учетным %, отказывали теперь правительству в своей поддержке. Истощились и материальные ресурсы: несмотря на удвоение налогов, в 1813 году поступления государственного казначейства составляли лишь 50% обычных».
Нам кажется, без особых пояснений видно, что одно «солдатское счастье» уже во времена Наполеона, при всем размахе его гения, не могло служить залогом победы. Отрыв армии от внутренней жизни страны, образование армии, как самостоятельного организма в государстве, не предвещало даже сто лет назад чего-либо хорошего.
Сама идея «солдатской» армии требовала се изолирования от жизни страны и в этом, конечно, Наполеоном принимались все меры. Суровый вообще во внутренней политике и в своем отношении к прессе, маленький капрал стремился сам, требуя того же от всех начальников, к созданию культа солдата, которого бы усыпляли в блаженстве казарма и слава боевых подвигов, но до которого не доходили бы печальные вести, несшиеся с родины.
Идея «солдатской» армии была усвоена и противниками корсиканца, хотя нужно немедленно отметить, что на развалинах этой армии императора французов в рядах его противников зарождалась новая кадровая армия, вырисовывалась идея вооруженного парода. Мы говорим про прусский ландвер, который был призван на войну с Наполеоном.