Он вынул из стола мишени, пули, вышел с винтовкой на террасу и крикнул:
— Ребята, стрелять!
Сразу же со всех сторон набежали ребята, и мы пошли к полю, за парк. В конце аллеи встретили девочек. С ними был Сенька Брусиловский, Валька Аджемов и Константин Иванович. Они ходили, оказывается, в соседнюю деревню, в колхоз, узнать, есть ли там пионерский отряд и что он делает.
Николай Андреевич и их позвал с собой. Этого-то мне и надо было. Пусть сейчас посмотрят!
Направо за парком был большой овраг с крутым глинистым обрывом, за обрывом — поле. И вот тут, к обрыву, мы прикрепили мишени, отмерили двадцать пять метров и стали стрелять.
Все страшно «мазали». Николай Андреевич прав оказался: за два месяца все разучились и стреляли гораздо хуже, чем когда-то в школе, в подвале. Из этого нетрудно было бы заключить, что, вероятно, и я буду так же скверно стрелять. Но я до того был уверен в себе, что мне это и в голову не приходило. Наоборот, я смотрел на это, как на счастливое стечение обстоятельств, которое должно было только усилить мое торжество. И я нарочно выжидал, не стрелял, хоть и дрожал от нетерпения. Думал: «Пусть все, все выстрелят, и потом уж я… Пуля в пулю!»
Серафим выбил всего десять очков. Я и не ждал от него большего. По слабости зрения он всегда неважно стрелял. Но сам он, повидимому, ждал чего-то иного. Правда, он и виду не показал, но я заметил по глазам, — потому что слишком хорошо его знал, — что это обозлило и огорчило его. Чудак! Мне это смешным показалось. И вообще, чем больше «мазали», тем больше меня охватывало какое-то злорадное веселье, и я еле сдерживал нервный, глупый смех. Он клокотал у меня в горле и готов был разорваться, как бомба.
После Вальки Аджемова я рванулся было к винтовке, но у меня перехватила ее Ника. Она к себе потянула, я к себе, и получилось крайне неловко: как будто мы вырывали друг у друга.
— Можно мне? — спросила она, как бы извиняясь за эту неловкость и смотря мне прямо в глаза.
