— Г. Лессепс дома, говорили мне вслед приказчики.
— Vous le trouverez chez lui, уведомил меня г. Лепеллетье.
Я ни о чем не спрашивал… Очевидно измаильские обыватели сами догадались, куда я иду; быть-может, они уже знали, кто я такой, зачем приехал, когда уезжаю и проч.
В швейцарском домике, за решеткой палисадника, ни одна из лицевых дверей не поддавалась моим усилиям; они собственно не были заперты, к ним только придвинули что-то изнутри.
«Бедный! подумал я, — несомненно заставился комодами от иностранцев, приезжающих к нему на поклон…» Но меня уже теребил за рукав юный господин Лессепс, здоровяк-мальчишка лет семи, и кричал во все горло, словно доподлинно знал, что я глух как чурбан:
— Papa m'envoie vous dire d’entrer par le jardin, par ici[148].
Мы пошли кругом.
Лессепс, бодрый старик в серебряных сединах, встретил меня на пороге, направил с радушною улыбкой в гостиную, подвел к своей жене, пригласил обедать и потом уже распечатал рекомендательное письмо, немного подмоченное дождем.
Есть люди, с которыми в первый раз встречаешься, точно век с ними знался. Мне казалось, что самая наружность Лессепса, его живой взгляд исполненный ума, бритый подбородок, коротко-подстриженные усы, знакомы мне исстари. Я видал также его супругу, красивую молодую женщину неподражаемой простоты ии изящества, — только не помню, где и когда.
Несколько детей мал-мала меньше, под наблюдением краснощекой няньки-Альзаски, возились на полу. Их шестеро; все как две капли воды похожи на отца; двое младших, близнецы, едва ползают. Старший — тот, что привел меня в дом — не выпускает моего рукава.