Вырытый из канала песок образует с двух сторон цепи невысоких холмов, скупо поросших травою. В низменных местах она гораздо гуще, и пучки её разрастаются в грациозные шелковистые кусты. По берегам виднеются еще следы рабочих таборов, прошедших здесь несколько лет назад: разбитые бутылки, обрезки железных листов, дребезги посуды, сардиночные и бисквитные ящики, гвозди, банки от различных консервов, заскорузлые дырявые башмаки и тому подобное старье, из которого парижский тряпичник в неделю составил бы себе состояние. И среди всего этого хлама, точно огромные рельсы тянутся водопроводы — две параллельные чугунные трубы до половины погребенные в песок. Первоначально они были совсем зарыты; теперь ветер всюду докопался до них.
Канал, везде одинаковой приблизительно ширины (как сказано выше, около 60 метров), выведен желобом, по выражению Лессепса, «en cuvette» и только средина русла имеет 27-футовую глубину. При таком устройстве два встречные судна не могли бы разминоваться, если б не было станций для скрещения. На станциях русло собственно не шире, но глубина в 27 футов начинается от самых берегов. До сих пор не случилось ни одного столкновения.
Проехав нисколько верст по направлению к Измаилии, мы увидали над каналом городок с беленькими домиками, мечетью, часовней и пирамидальными тополями. Это Эль-Гиср, бывшая стоянка артелей, окрещенная именем возвышенной гряды. В настоящее время купленная у общества хедивом, она никем не обитаема, и песок всецело завладел ею: повалил заборы, устлал садики глубокою пеленой, замел сугробами стены, ворвался в разбитые окна молелен и полновластным хозяином всыпался в непритворенные двери домов. Тихо и мертво в городке, но притом все в нем так современно, так ново и чисто, что чудится, будто он живет самостоятельною жизнью, не слыхать же его потому что домики, тополя, мечеть — все погрузилось в раздумье, отдавшись славным воспоминаниям.
Мы объездили одну за другою безлюдные улицы.
— Здесь был госпиталь для христиан, объяснял Лессепс, — здесь — для мусульман. Сам я жил вон в тех палатах. А это главная улица Rue Richelieu, где…. которая… то-есть… Ah! non! je vous plante la, воскликнул он и, взвивая клубы песку, помчался как полоумный на канал по заносам Ришельевской улицы. М. Victor, R. и я настигла его лишь у берега: проходило другое большое судно.
— Que c'est joli! Ah que c’est joli! шептал он млея от восторга.
В конце улицы над самым каналом стоит курган, с которого далеко видно на юг: верстах в двух начинается бирюзовая Тимса, подернутая во всю ширину мелкою как песок рябью, вдали стелются зеленоватые Горькие Озера с водами другого моря; еще дальше синеют справа Джебель Аттака, слева вершины Синая. На этом кургане, в день открытия канала, императрица Французов, при кликах «vive I’imperatrice», схватила Лессепса за плечи и выдвинула его вперед.
На память об Эль-Гисре я увез ржавый ключ, валявшийся на полу, а Лессепс, бойко спрыгнув с лошади, поймал какую-то сухопутную саламандру и бережно закутал ее в платок.
— C’est pour les enfants, пробормотал он, как бы оправдываясь.
Добравшись до Тимсы, направились в город вдоль северного берега озера по «avenue», подобной той что соединяет вокзал с пристанью, ехали мы ленивым шагом; кажется, никому, кроме M. Victor’a, не хотелось раздаваться со степью. Молодой человек, давно уже позевывавший, при первых каплях набежавшего дождя вихрем понесся домой.