Нѣтъ — снова тишина, прерываемая одиночнымъ ружейнымъ трескомъ…
Темень — хоть глазъ выколи. Траншейный караулъ напряженно пронизываетъ ее, стараясь не попасть въ расплохъ. — Нападеніе 28-го декабря еще свѣжо въ памяти. Кому-то показалось, что впереди траншеи кто-то двигается…
— Глядь! ползетъ!.. — шепчетъ одинъ солдатикъ другому — и стрѣляетъ; за нимъ другіе, и пошла трескотня.
— Да что, у тебя, — глаза во лбу?… — сердито напускается караульный офицеръ.
— Виноватъ, ваше благородіе, померещилось!
Лагерь будто провалился въ землю; одни только верхи юломеекъ торчатъ на поверхности. Насыпь 1-й параллели не защищаетъ его, такъ что, въ первый-же день новой стоянки, выбыло оттуда до 15-ти человѣкъ ранеными. Охваченные ужасомъ, гражданскіе обыватели стали зарываться съ какимъ-то остервенѣніемъ. Кто-то вопилъ страдальческимъ голосомъ, что не пожалѣетъ 25 р. тому благодѣтелю, который вроетъ поглубже его юломейку. Подѣлали нѣчто въ родѣ нищей или маленькихъ пещерокъ, гдѣ, несмотря на спертый воздухъ, съ терпѣніемъ высиживаютъ до наступленія темноты. Лица у многихъ блѣдныя, вытянутыя, въ глазахъ— безнадежность и отчаяніе. Говорятъ тихо, чуть не., шепотомъ, будто опасаются пробудить вниманіе непріятеля, который не жалѣетъ ни простыхъ пуль, ни большихъ фальконетныхъ[59] ), ни, даже, ядеръ, — осыпая ими бѣдныхъ лагерныхъ жителей.
— Не хотите ли повинтить?… У насъ есть уже трое, — спрашиваетъ офицеръ, пришедшій съ Велико-княжеской позиціи, наклонившись въ юломейку, точно въ колодецъ.
Но голосъ изъ подземелья бормочетъ что-то отрицательное.
Офицеръ не унываетъ и, продолжая шествіе къ другимъ юломеечнымъ колодцамъ, предлагаетъ уже партію въ шахматы.
Въ отвѣтъ ему слышатся только сдавленные голоса: "Будетъ ли ночное нападеніе?…"